— Эй, Оззи! — кричит Гизер. — Пришло время ботинка!

Вижу, как шлюха оседлала его, а Гизер лежит с закрытыми глазами и страдальческим выражением лица. В натуре, не видел ничего смешнее.

Не знаю, трахнул он её или нет. Помню только, я ржал так, что прослезился.

По приезду из Швейцарии Джим Симпсон назначил нам встречу у себя дома.

— Хочу вам кое-что показать — сказал нам своим зловещим голосом.

Ну, значит, сидим у него после обеда в зале, нервничаем, ломаем голову над тем, что он нам, на хер, скажет. Джим открыл «дипломат» и вытащил готовую пластинку «Black Sabbath». А мы не могли вымолвить и слова. На обложке изображена жуткого вида мельница XV века (позже я узнал, что это мельница из Мэйплдюрэм над Темзой в Оксфордшире), вокруг полно засохшей листвы, посередине стоит чахлая бледнолицая женщина с длинными черными волосами, вся в черном. Гениально. Открывается раскладной конверт, а там на черном фоне перевернутый крест да жуткая поэма, написанная внутри него. Мы не оказали никакого влияния на выбор художника и перевернутый крест — символ сатанистов, о чем мы узнали позже — не имел к нам никакого отношения. Говорят, что мы были недовольны, но это все глупости, высосанные из пальца. Насколько я помню, обложка нас просто поразила. Мы глазели на нее и повторяли: — Ё-моё! Блин, клево!

Джим подошел к проигрывателю и поставил пластинку. Ее звучание меня пробрало чуть не до слез. Когда мы были в Швейцарии, Роджер и Том добавили отголоски бури и колокол в начальном аккорде заглавной песни, все звучало как звуковая дорожка к фильму. Эффект был потрясающий! До сих пор мурашки по спине бегают, когда слушаю этот альбом.

В пятницу, 13 февраля 1970 года, пластинка «Black Sabbath» поступила в продажу.

Я чувствовал себя как заново рожденный, но критики ее обосрали. У дислектиков есть такая черта, если они говорят, что не читают рецензий, значит, действительно их не читают. Но это не означает, что другие не следили за тем, что писали в газетах. Из всех неодобрительных рецензий самую худшую написал вроде бы Лестер Бэнгс из «Rolling Stone». Он был моим ровесником, но я тогда об этом не знал. В сущности, я никогда о нем не слышал, а после того, как мне рассказали, что он написал, я подумал, что уж лучше бы и не слышал вовсе. Припоминаю как Гизер читал отзывы критиков. Помню, как сыпались такие определения как «пустословие», «дубовые», «сырое». Последнее предложение звучало примерно так: «Просто похожи на «Cream», только хуже». Что было для меня непонятно, ведь «Cream» была одной из самых лучших групп в мире.

Бэнгс умер двенадцать лет спустя, в возрасте 33 лет. Люди говорили, что он ловко жонглировал словами, ну а для нас он был напыщенным хреном — одним из многих. С тех пор нам не везло с «Rolling Stone». Но знаете что: получить разнос от такого журнала — клевое дело, благодаря этому получаешь шумиху в прессе. Музыкальные издания заполонили дети после колледжа, которые считали себя мудрецами, и возможно, они таковыми являлись. А нас, в свою очередь, выгоняли из школы в возрасте 15 лет, мы зарабатывали на жизнь на заводах и бойнях и добились чего-то, несмотря на сопротивление целой системы. Как тут не злиться, когда умники нам говорили, что мы бездари?

В то же время, считалось, что кто-то думал о нас иначе, ибо «Black Sabbath» поднялся до восьмого места в британском хит-параде и до двадцать третьего места в Штатах.

А оплеухи от «Rolling Stone» подготовили нас к тому, что наступит позже. Сомневаюсь, что кто-нибудь вообще написал о нас по-хорошему. Собственно, поэтому я критиков игнорирую. И когда слышу, что кто-то на них жалуется, говорю, что критиковать — это их работа. Поэтому их называют критиками. Но некоторые, знаете ли, перегибают палку. Помню однажды в Глазго, в нашей гостинице появился критик. Тони подходит к нему и говорит:

— Хочу поговорить с тобой, золотой ты мой!

Я не знал об этом, но парень прошелся по Тони, называя его «Джейсоном Кингом с руками строителя». В то время Джейсон Кинг был популярной личностью на телевидении, чем-то вроде частного детектива с усиками и отстойной прической. Ну, значит, Тони стоит перед ним, а тот идиот заливается смехом, что было глупо с его стороны. Тони подождал немного и говорит:

— Ну, хорошо, сынок, посмейся еще немного, а через тридцать секунд тебе будет не до смеху, — и тоже смеется.

Критик это предупреждение не воспринял всерьез и продолжает ржать. Так несколько секунд оба стоят и ржут. И тут Тони заехал ему кулаком так, что парень чуть не угодил в больницу. Я не читал его рецензии о нашем концерте, но мне сказали, что она не была хвалебной.

Батя тоже не разделил моего восхищения первым альбомом. Я никогда не забуду тот день, когда явился домой с пластинкой в руках и заявил:

— Смотри, папа! Мой голос записан на пластинке!

Вижу, как он крутит в пальцах очки и подносит под нос обложку. Потом раскрывает конверт и говорит:

— Хм… — и прибавляет — А ты уверен, сынок, что здесь нет ошибки?

— Какой?

— Крест перевернут вверх ногами.

— Так и должно быть.

— Ага. Хорошо, ну, не стой, поставь-ка ее. Споем вместе.

Подхожу к радиоле, открываю тяжелую деревянную крышку, вкладываю пластинку, в надежде на то, что сгоревший динамик, который я туда вставил, подаст голос и включаю громкость.

Раздается первый удар грома и папа вздрагивает.

Я смотрю на него с беспокойством. А потом:

БОМ! БОМ! БОМ!

Папа кашляет.

БОМ! БОМ! БОМ!

Папа закашлялся вновь.

БОМ! БОМ! БОМ!

— Сынок, когда же.

БАМ! ТЫН! ТЫЫЫН! ДЫЫЫН!

Мой бедный батяня побледнел. Наверное, ожидал услышать что-нибудь в стиле «Knees Up Mother Brown…» [27] . Так или иначе, пластинки не выключаю, Тони и Гизер пилят на гитарах, Билл валит по кастрюлям, а я завываю про парня в черном, который забирает меня в озеро огня. Через шесть минут восемнадцать секунд папа протирает глаза и, покачивая головой, опускает взгляд. Тишина.