Шрифт:
Кормили нас не очень хорошо.
Первое всегда было из картофельных очисток, и у меня сильно болел живот.
Никита Сергеевич иногда приглашал нас в столовую штаба фронта и подкармливал.
Я там наедался так, что живот мой становился как тугой мавританский барабан.
Однажды Никита Сергеевич показал нам фотографию своего сына — лётчика, погибшего смертью храбрых.
Когда Никита Сергеевич рассказывал о смерти своего сына, он как раз держал в правой руке полную ложку супа, а в левой снимок сына.
И меня поразило, что ложка с супом в его руке не дрогнула, не пролилось из неё ни капли, хотя в душе седовласого воина бушевала буря…
Я эту бурю чувствовал своим сердцем, полным любви к человеку, так любившему и любящему Украину, которую он для нас олицетворял и которой, как и ему, принадлежали наши горячие и верные сердца.
Я с восхищением смотрел на него, на это железное спокойствие отца, сердце которого обливается кровью горя о сыне.
А вот и весёлое, хотя весёлое это могло закончиться очень грустно.
Мы были в Седьмой гвардейской армии. Наша «база» располагалась в селе, где размещался политотдел армии.
Когда мы приезжали с передовой — она проходила по берегу Донца, золотой реки моего детства, — и немцы били из-за неё по нас из тяжёлых пушек, сынок хозяина хаты, где мы жили, всегда встречал нас так:
— Ну как дела, пацаны? Закурить есть?
И вот стою я во дворе в солдатской гимнастёрке, в офицерском тёмно-синем галифе и кирзовых сапогах, в пилотке и портупее, с «ТТ» на боку и «Знаком Почёта» у сердца. Мы тогда ещё не были аттестованы и не имели званий.
Подлетает к воротам подворья, где я стоял, мотоцикл с передовой. Мотоцикл с коляской, в которой сидел маленький нервный горячий генерал.
Рукой в чёрной перчатке он сделал властный и резкий жест, мол, беги сюда!
Я иду к нему.
Тогда он кричит мне:
— Эй, ты! Беги!
Я иду к нему.
Подхожу к коляске и говорю маленькому генералу:
— Вы поосторожнее.
Он:
— Ты кто такой!
Я:
— Писатель украинский.
Он:
— А-а! Извиняюсь. Скажите, пожалуйста, где здесь политотдел армии?
— Я не знаю. Но здесь есть товарищи, которые должны знать.
Генерал выбирается из коляски и идёт за мной, нетерпеливо постукивая стеком по блестящему голенищу сапога.
Я чуть приоткрыл дверь сарая, где Головко, Малышко и корреспондент «Радянськой України» майор Купцов играли в карты и пили горилку.
Я тихо сказал Малышко:
— Андрей! Тут тебя хочет видеть один гражданин.
Малышко вышел, позёвывая и сонно моргая своими
японскими глазками, да ещё всем своим видом подчёркивая скуку, равнодушие и усталость.
Он ещё как следует не разглядел генерала, как тот обрушил на него бурю гнева:
— Как ты стоишь!..
И т. д.
Малышко, бледный, испуганный, стоял вытянувшись перед генералом, а тот отводил на нём свою душу.
Потом лукаво взглянул на меня и спросил:
— А может быть, это тоже писатель?
Я сказал:
— Да. Писатель.
Тогда генерал со словами: «Я тоже люблю литературу» — пошёл от нас, нервно хлеща стеком по блестящему голенищу своего сапога.
Малышко горько обиделся:
— Что ж ты меня не предупредил? Он же мог меня расстрелять…
Я ушёл за сарай и расплакался от обиды, что генерал орал на меня и говорил «ты».
LXIII
Танковый корпус наградили гвардейским званием, и мы были в этом корпусе.
Меня поразил командир танкового батальона, молодой хлопец в парусиновых сапожках, быстро и озабоченно прохаживавшийся среди танков. Он был невысокого роста и действительно напоминал мне подростка. Все танкисты молодые, молодые. Это было перед боем, а они вели себя так, словно не им предстоит ринуться через океаны вражеского огня освобождать родную землю Украины.
Среди них были сыны разных народов нашей Отчизны, и все они были как братья, которые шли из огня в огонь от легендарного Сталинграда.
В блиндаже один танкист, недавно ещё бывший кавалеристом, горячо доказывал преимущества коня перед танком, как живой энергии и дружбы кавалеристов перед дружбой танкистов.
Но его разбили по всем пунктам, и он, тяжело вздохнув, согласился.
Наверное, он тосковал по своим друзьям и коню…
Побеждают армии с молодым командным составом, где-то я слышал или читал об этом.