Шрифт:
— Дай я тебя хоть на прощанье поцелую.
А она не хочет…
Я плачу и говорю:
— Ну дай я поцелую хоть волосинку…
А она не хочет…
Ох, как горько я плакал по своей умершей любви…
Она говорила, что уже поздно, что я никогда не забуду и не прощу её… Она не хочет бросать мне, как собаке, «объедки»…
Она говорит:
— Идите…
— Ты же уверяла когда-то, что где бы я ни был, ты будешь следить за мной и придёшь ко мне… Когда ты его разлюбишь, ты придёшь ко мне?
Она долго молчит, потом тихо и глухо говорит:
— Приду… Идите…
— Ну скажи хоть «иди».
— Иди…
И вот я иду по грязной улице и плачу, плачу… Чтоб прохожие не заметили моих слёз и рыданий, я согнулся и спрятал лицо в шинель…
Поезд отошёл от станции, и страшно и тоскливо закричал гудок… Я ехал словно в пропасть… Я же коммунар… Моя жизнь принадлежит коллективу… Но в бездне моей муки потонули и коллектив, и коммуна. Мне совсем не хотелось жить. Не было стимула. В вагоне ехал труп… И в последний момент, когда казалось, что сердце разорвётся от боли, надо мной, над моим заплаканным и помертвевшим лицом нежно склонилось лицо Ольги. Тёплые глаза под лохматой шапкой лучились добротой, а губы её, красные незабываемые губы, говорили о счастье, что не всё ещё потеряно для меня… И мне стало легче…
ХLVII
Харьков… Апрель, юность, солнце, надежды…
Я иду с товарищем Пионтек [20] , которую знал ещё по Одессе.
Она ведёт меня в библиотеку-читальню ЦК КП(б)У. Мы вошли в тихую комнатку, где на диване в синем костюме сидел маленький человечек с рыжей бородкой Христа, похожий на западного рабочего, и читал газету.
Товарищ Пионтек попросила меня почитать ей свои стихи.
Я читал ей свои русские стихи, а маленький синий человечек читал газету, не обращая на нас никакого внимания.
20
Речь, видимо, идёт о жене И. Ю. Кулика Люциане Карловне Пионтек — украинской писательнице, погибшей в годы сталинских репрессий (1937).
Я спросил Пионтек:
— А вы понимаете по-украински?
— Да.
И я стал читать ей «Расплату».
Я читал, а наш сосед, отложив газету, внимательно слушал, пока я не кончил. Потом он поднялся с дивана и подошёл к нам. Это был товарищ Кулик [21] .
— Кто вы такой, товарищ? — спросил он меня.
Я сказал.
И Пионтек попросила товарища Кулика отозвать меня из армии как молодого поэта, подающего надежды.
И товарищ Кулик, завагитпропа ЦК КП(б)У, отозвал меня через «Учраспред» ЦК из армии.
21
Кулик Иван Юлианович (настоящее имя-отчество — Израиль Юдольевич; 1897–1937, литературные псевдонимы — Р. Ролинато, Василь Роленко) — украинский писатель, партийный и государственный деятель. Погиб в годы сталинских репрессий.
Пока оформляли мой отзыв в распоряжение ЦК, я, как командированный с периферии военный политработник, был устроен в «Красной гостинице» и имел много свободного времени.
В редакции газеты «Вісті» [22] я познакомился с товарищами Коряком [23] и Блакитным [24] .
Коряк — маленький и остроносый, в длинной кавалерийской шинели, перебивал меня восторженными возгласами, когда я читал ему «Расплату».
22
«Вісті» — украинская республиканская газета («Известия ВУЦИК»), выходившая в Харькове и Киеве. В 1941 г. была объединена с газетой «Коммунист».
23
Коряк Владимир Дмитриевич (1889–1939) — украинский критик, стал жертвой сталинских репрессий.
24
Блакитный Василь Михайлович (настоящая фамилия Элланский; 1894–1925) — украинский писатель и общественный деятель.
Он благодарил меня за «красивые переживания» и говорил:
— Где вы были? Мы так давно ждали вас в украинской литературе… Нам приходится печатать такую ерунду!
— А вы этой ерунды не печатайте, а печатайте меня, — наивно ответил я ему.
Читал я Коряку и свои русские стихи о любви, о травах, о шахтах и — сквозь воспоминания и разлуки с родным посёлком — о «сладком дыме завода».
Коряк посоветовал мне написать об этом же по-украински.
На следующий день я принёс ему «Красную зиму».
Хотя город и взял меня в свой сладкий плен, но мне всё снились зелёные, напоенные ароматом трав берега Донца, реки моего смуглого мальчишества, знакомой мне с раннего детства.
Отшумел суетный день. Я вернулся в гостиницу.
Из мебели в номере были кровать, стол, стул и платяной шкаф с зеркалом. Вот с этим шкафом и связано рождение «Красной зимы».
Я стоял перед зеркалом, из которого на меня смотрел смуглый юноша, и вдруг словно растаял в тумане, исчез в зеркале, и вместо себя я увидел трудную, грозную и радостную дорогу моей молодой жизни…
Я вспомнил свои первые трудовые шаги, друзей своих, с которыми делил и радость и горе, румяных чернобровых девчат и то, как радостно приветствовали революцию колонны рабочих-шахтёров, а я, опьяневший от счастья, шёл в этих колоннах и целовался с такими же, как я…
Вот тревожно и грозно гудит заводской гудок, и этот железный и долгий крик туго и властно бьёт по нервам и зовёт, зовёт…
В небе рвутся и тают дымки шрапнели, словно беззаботные тучки, но из них летит смерть…
Мы с винтовками в руках бежим к заводу по улицам, заполненным звуками пулемётных очередей, на бой за власть Советов…