— А вы останьтесь, сударь.

Я на миг обомлел, потом склонил голову.

— Как вам будет угодно.

— Как вам будет угодно, сир, — мягко поправил король.

— Как вам будет угодно, сир, — покорно ответил я.

— Пойдемте отсюда, — сказал он и приглашающе махнул рукой, веля следовать за ним. — Тут, если вы еще не поняли, не лучшее место для конфиденциальных бесед.

Эти глаза не умеют плакать, и поэтому плакать так хочется… и поэтому слезы становятся такими горькими.

— Да, я знаю, что пора… Ты тоже так думаешь, правда?

Она может только плакать — только слезами сказать ему «да» и «нет», но как разобрать, «да» или «нет»?..

— Я не знаю, что с ними происходит. Я их не чувствую. Ужасно… Они первые, кого я не чувствую, Ласкания. Понимаешь? Алоиз и Джевген этого понимать не хотят. Они считают, что способны держать под контролем всё, что касается Демона, пока сам Демон в тюрьме. Они верят, что смогут управлять им потом, ты представляешь?

Не представляет, ей всё равно, она только плачет и плачет соленой водой по холодному камню, и не чувствует прикосновения его пальцев, как он не чувствует Проводников.

— Когда я чувствовал их… ты могла ощущать меня?..

Она бы заплакала еще горше, если бы могла. «Не надо… Ристан… не надо…»

— Дорогая… я… скажи мне, что я должен… Безымянный… как же это трудно…

«Ты не слышишь?.. не надо… отпусти, не надо… отпусти… отойди… меж сыпучих утрат…»

— Если я сделаю это, ты перестанешь плакать? Нет, не переставай, не хочу, чтобы ты перестала… пока ты плачешь, я могу думать, что ты все еще здесь, «… не надо…» Ты всё еще здесь.

— Вот тут уж точно никаких лишних ушей. Клопам нужны стены, — сказал король и бросил разломленную надвое веточку в широкую дугообразную струю фонтана.

Замок сиял тысячами ярко-желтых окон, гул музыки и хмельных голосов сливался в единую какофонию, но, несмотря на это, здесь, у фонтанов, в сотне ярдов от парадного входа создавалось иллюзорное, но очень убедительное ощущение уединенности. Ансамбль из десятка фонтанов разной формы и величины освещался факелами, но их было слишком мало, и алые блики, скользящие по движущейся воде, только усиливали чувство ирреальности, поглотившее меня почти целиком, ибо я никак не мог взять в толк, за каким хреном его величеству королю Гийому Пятому понадобилось приводить меня сюда и что оно, величество это, имело мне сказать. Была глубокая ночь, безлунная и беззвездная, по-осеннему холодная; во влажной траве поблескивали светлячки.

— Ну, — сказал король, отломав от близрастущего куста жимолости еще одну веточку. — И как же вы, сударь, умудрились довести до истерики первую суку столицы? Мне ужасно любопытно.

Я облокотился о мраморный поручень ограждения вокруг фонтана, инстинктивно подаваясь назад. Король рассеянно вертел ветку в пальцах, обрывая мелкие листики, но его взгляд, устремленный на меня, был внимательным, цепким и почти подозрительным.

Переодевшись, он изменился довольно разительно — в первый момент в оранжерее я не узнал его, хотя видел всего тремя часами ранее, когда он, при полном параде, в пурпурном бархате и подбитой соболями мантии, открывал бал со своей королевой. Сейчас же, в почти простецком темном костюме, его величество казался гораздо доступнее, а лихо заломленный набок берет, который больше подошел бы какому-нибудь наглому пажу или молодому егерю, придавал королю и вовсе обманчиво бесхитростный вид.

— Язык проглотили, сударь? — спросил он с тем же внешне добродушным ехидством, что и Йевелин совсем недавно, и, разломив ветку, снова бросил обломки в фонтан. — Или вас смущает мой вид? Перестаньте, будьте проще…

— Ваше величество… — начал я, еще толком не зная, что скажу, но он перебил меня:

— Терпеть не могу эти официальные празднества. Столько расходов из-за пустой помпезности. Но моя Сибилла так любит развлекаться. Вы видели мою Сибиллу, сударь, не правда ли? Разве можно отказать такой роскошной женщине?

Я бы не назвал королеву роскошной женщиной, вернее, на мой вкус она была слишком уж роскошной — за подобающие ее величеству формы пришлось расплачиваться отсутствием талии и слишком тяжелой челюстью, но зато ей, вероятно, легко рожать. Королей, насколько я понимаю, заботит только это, к тому же, открыв бал с женой, его величество большую часть времени танцевал с маленькой худощавой брюнеткой, а венценосная именинница — с великаном-рыцарем весьма устрашающего вида. Видимо, в личной жизни они друг друга особо не ограничивали.

Хотя всё это не объясняло, почему король решил обсудить со мной пристрастия своей супруги.

— Я бы, честно говоря, предпочел сегодня не возвращаться в замок, — внезапно поделился со мной монарх, нащупывая очередную обреченную ветку жимолости и окончательно сбивая меня с толку. — Думаю, моего отсутствия никто не заметит. Вот вы, сударь, часто смотрели в мою сторону, пока были в зале? Нечасто, верно? Король — как жених на свадьбе. До него никому нет дела, пока невеста не снимет подвенечное платье. А если он переоденется в более удобную одежду, то тем более… Вы знаете, до чего неудобна эта мантия? Она весит не меньше добротной кольчуги… Впрочем, откуда вам это знать.