И разговор сначала шел о новинках литературы, театра, кино. Николай вскоре убедился, что Савина осведомлена лучше его, откровенно в этом признался и постарался перевести разговор на другую тему, использовав удобный момент, когда Нина ушла в кухню за вторым блюдом.

— Простите, — обратился он к капитану. — Мне хочется задать вам один прямой вопрос и получить на него прямой ответ. Почему вы так сказали о Коротаеве: ему, мол, писать, а нам работать?

— Вообще-то у меня это вырвалось случайно, я бы не хотел ни одним намеком бросить тень на Коротаева. У него свое представление о жизни и о работе, у меня свое. Тут мы с ним расходимся принципиально, и я не хотел бы говорить об этом сейчас. Просто потому, что считаю непорядочным говорить за глаза. Коротаеву же мои взгляды хорошо известны. Спросите лучше у него.

— И часто вы с ним спорите?

— Бывает. Мы редко встречаемся, и, кажется, оба вполне этим довольны.

— Как я догадываюсь, тут столкновения не на какой-то личной почве.

— Нет, не на личной. И все-таки я бы не хотел говорить об этом. Не потому, что вы можете истолковать это как жалобу или мелкое недовольство. Люблю драться в открытом бою.

— Предпочитая отмалчиваться? Я предлагал вам написать.

— А я не уверен, что надо придавать этому столь большое общественное звучание.

Нина принесла второе — карпа, зажаренного в сметане.

— Вы о музыке? Дима очень любит музыку и притом только серьезную, начисто отрицая джаз и вообще всякую легкую музыку. Он ужасно старомоден. Во время отпуска мы заезжали на несколько дней в Москву, так он пошел в МХАТ смотреть «Чайку». Сколько можно? Ведь знает наизусть.

— И это говорит филолог! Ей, видите ли, нравится «Голый король». Я посмотрел и убедился только в одном, король действительно голый и никакого отношения к настоящему, большому искусству не имеет.

Разговор вернулся в прежнее русло, и Николаю пришлось заняться карпом. Он мог бы и поддержать разговор, ибо был для него достаточно подготовлен, но знал, что от него ждут чего-то большего. Сколько раз, забираясь в такие вот дальние гарнизоны, он замечал, что люди тянутся к нему как к эрудированному, знающему все тонкости литературы человеку. А он не знал этих тонкостей, потому что был не профессиональным литератором, а всего-навсего сотрудником газеты. Он не винил этих людей, не понимающих разницы между литератором и газетчиком, он всегда ставил в вину себе недостаток собственных знаний, старался пополнить их, каждый раз яростно принимался за самоусовершенствование, но через несколько дней обнаруживал, что у него на это совсем не остается времени. Недаром журналисты называют газету мясорубкой, она съедает человека целиком. Кто-то даже подсчитал, что самая короткая продолжительность жизни именно у журналистов.

Когда они, пообедав, вышли из домика, Савин спросил:

— Вы не собираетесь на позиции?

— Да нет…

— Жаль. Сейчас все на позициях. Пойдемте тогда к Лапшиным. Между прочим, жена лейтенанта Лапшина — врач. И ведь вот что обидно: врачебная практика у нее большая, а диплом пропадает. В двух соседних деревнях по штату, как и у нас, положен только фельдшер. Лапшина на общественных началах шесть дней в неделю ведет прием, а вот диплом пропадает. Пусть ей не платят, она этого и не требует, пусть не исчисляют стаж работы, по надо бы в ее трудовой книжке сделать какую-то запись, которая бы сохраняла диплом. Я писал в министерство здравоохранения, мне ответили, что таких врачей, имеющих достаточную для поддержания квалификации практику, много, но закон есть закон. Вот бы вам об этом и написать, поставить вопрос в печати и, может быть, добиться, чтобы эта категория врачей не была обижена законом. Тем более что само министерство подтверждает, что таких людей много.

— А почему бы вам самому не написать об этом в газету?

— Ну какой из меня писатель!

— Слушайте, не кокетничайте своей ультраскромностью. Мы же с вами коммунисты. Ведь наверняка у вас есть и другие вопросы, которые просто необходимо поставить в печати.

— Есть.

— Ну вот и напишите. Через неделю.

— Через месяц.

— Хорошо.

У Лапшиных обедали. За столом сидели кроме хозяев и их дочери шофер и Наташа. Жена Лапшина пригласила Николая и Савина к столу, но они отказались.

— Спасибо, мы уже обедали. Просто зашли сказать, что через час надо выезжать. Кстати, Наташа, вы собирались за медикаментами, так вот и поезжайте. Сегодня получите, а завтра в полк пойдет наша машина, с ней и вернетесь.

Девушка кивнула и благодарно улыбнулась капитану.

Через час они выехали. Николай устроился на заднем сиденье и опять погрузился в свои думы. Он думал о том, что его поездка в дивизион, в сущности, ничего не дала для статьи Коротаева и вряд ли вообще была необходимой. Может быть, Савин, как обещал, напишет статью. «Посмотрим, что из этого получится». О Савине у Николая так и не сложилось определенного мнения. Он старался не судить о людях по первым впечатлениям и поэтому не хотел сейчас делать никаких выводов даже для себя, но решил, что при первой же возможности постарается познакомиться с капитаном поближе. «А жена у него начитанная. В лесу делать нечего, детей у них нет, вот и читает. Надо будет и мне прочитать хотя бы те книги, о которых так или иначе говорят».

У него уже накопилось немало этих непрочитанных книг, он выписывал «Роман-газету», но успел прочитать всего три-четыре выпуска, а с другими ознакомился только по аннотациям на обложках.

Он не был литератором, допускал, что в своей оценке общего состояния литературы может ошибаться, как человек не вполне компетентный. Но он был журналистом, тоже писал историю современности и больше всего ценил в публицистике боевитость и злободневность. И поэтому всем другим произведениям предпочитал написанные о современности.