Энн, сидевшая рядом с Джейн, наклонилась вперед и, будто защищая, положила руку на колено Анаис. Младшая сестра была непривычно тихой, словно врожденная интуиция поведала ей тайну, которую Анаис так упорно скрывала.

– Боже всемогущий! – осуждающе зашипела мать. – Немедленно прекрати! Ты добьешься лишь того, что глаза опухнут, а лицо пойдет красными пятнами.

– Помолчи, мама! – резко бросила Энн, пока мистер Пратт возносил свою крестильную молитву. Сестра с грустью и тревогой взглянула на Анаис, и та сжала протянутую руку, надеясь, что однажды Энн поймет, почему она не смогла доверить ей свою тайну.

– Я крещу тебя, Мина Гарриэлла Миддлтон…

Голова Анаис резко запрокинулась. Бедняжка увидела суженные глаза Линдсея и руку Уоллингфорда, стиснувшую его плечо. В этот же самый момент Анаис почувствовала, как Джейн сжала ее ладонь. Это был волнительный миг: Анаис впервые услышала полное имя ребенка, произнесенное вслух, – чужое, незнакомое ей имя. Эта девочка должна была зваться по-другому: Мина Габриэлла Маркам, дочь виконта и виконтессы Реберн. Чудовищность, бесповоротность произошедшего потрясла Анаис, и из груди вырвались горестные рыдания. Вне себя от ужаса, она прикрыла рот дрожащей рукой, чтобы не закричать.

Казалось, она снова и снова отказывается от собственного ребенка… Анаис прикусила губу, из последних сил пытаясь не зарыдать уже в голос. Сейчас ей хотелось только одного: выбежать к кафедре священника и во всеуслышание объявить, что эта девочка – не Мина Миддлтон, а дочь виконта Реберна. И зачата она была невероятной ночью страсти и любви, полной не сожаления, а эйфории.

Нет, рождение Мины не было историей красоты и страсти. Пытаясь сдержать подступающие с новой силой слезы, Анаис быстро-быстро заморгала. И вдруг мысленно перенеслась в коттедж на границе имения Гарретта. Она видела себя стоящей у плетеной колыбели Мины и смотрящей на ее сонное личико, пока горькие слезы струились по щекам и капали на кружевное одеяло, укрывавшее дочь. Анаис не позволила себе даже обнять Мину. Не разрешила себе коснуться малышки, прошептать ей, что никогда не сможет отдать ребенка, которого так отчаянно любит, – эту частичку Линдсея, который так ей дорог.

Анаис позволила себе лишь смотреть на невинное дитя и оплакивать решение, которое собиралась принять – которое уже было принято.

Ее руки жаждали обнимать Мину, ее сердце разрывалось от желания говорить дочери о своей любви и нежности. Только Анаис знала, как лежала без сна ночами, плача и гладя свой опустевший живот, пытаясь воскресить в памяти время, когда Мина была частичкой ее тела. Как же Анаис мечтала все вернуть, как сильно ее тело дрожало от желания слететь с места, вырвать Мину из рук мистера Пратта и убежать с нею куда глаза глядят!

– О, моя милая, – еле слышно сказала Джейн, роясь в сумочке в поисках носового платка. – Пожалуйста, не плачь, пожалуйста, не…

– Позвольте мне, – раздался над ними чей-то низкий голос. Подняв голову, Анаис увидела лорда Уэзерби, отца Линдсея, который протягивал ей свой платок.

– Благодарю вас, – прошептала Джейн и вложила квадратик белого льна в руку Анаис. – Боюсь, всем этим церемониям свойственно делать представительниц слабого пола довольно эмоциональными.

И Джейн для пущей достоверности помахала платком перед собственным лицом.

– Я понимаю, – отозвался лорд Уэзерби, не сводя взора с Анаис. Его желтые глаза слезились, но явно не от горячительного. – Они могут быть довольно эмоциональными и в том случае, если дело касается представителей сильного пола.

– Спасибо, милорд, – пролепетала Анаис, и потоки слез с новой силой хлынули из ее глаз.

– Не стоит благодарности. Молюсь, чтобы вы как можно быстрее утешились и эти слезы просохли.

Линдсей перехватил взгляд Анаис, и она отвела глаза, стыдясь за свое поведение и всерьез опасаясь, что это бурное проявление чувств вызовет ненужные пересуды. Анаис не находила в себе сил смотреть на Линдсея и осознавать, что между ними все кончено, что она, она одна повинна в гибели любви, которую он однажды подарил ей. Какой же пыткой это было: наблюдать, как ее дочь опустилась на руки Маргарет, а Роберт обвил рукой талию жены, будто защищая, и все трое – настоящая семья – любовно обнялись!

Мистер Пратт широко улыбнулся и обратился к пастве, широко разведя руки:

– Из Послания к коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так, что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».

Рябь движений и голосов прихожан стихла – неестественная тишина, окончательно лишавшая Анаис присутствия духа, установилась в церкви. Повисшее молчание казалось устрашающе спокойным, и Анаис боялась, что ее безудержные мысли и страшные тайны, буквально вопившие в сознании, в любую секунду станут известны всей пастве.

– Любовь долготерпит, милосердствует, – продолжил мистер Пратт, и Анаис заметила, как пристальный взгляд священника скользнул по ней, потом остановился на скамье впереди, где сидел Линдсей. – Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине.

И в этот момент, почувствовав, что Линдсей смотрит на нее горящими зелеными глазами, Анаис подняла голову и встретила его взор.