Так никто и не узнал, откуда была Леа. Нант, по предположению кухарки, или, возможно, Бретань — неизвестные, отдаленные районы, полудикие, где не растет виноград. Да никто особенно и не интересовался происхождением Леа. Единственное существо, выделявшееся среди всех своим веселым нравом и не казавшееся блеклым рядом с Мадленой, она сумела вырвать ее из молчания. Леа появилась вовремя. Старый Серизи быстро слабел, и Мадлена рисковала остаться в одиночестве и забыться в нервном заболевании, сделавшем из ее матери живого мертвеца. И вот однажды наступило то июньское утро, когда после ритуальной чашки чая не менее ритуальный туалет молодой хозяйки закончился слишком поздно, почти к полудню. Много раз впоследствии в момент шнуровки корсета сплетались руки и юбки девушек, а губы не всегда тянулись только к щеке.

Что же происходило летом 1912 года, незадолго до их побега? Новости из Парижа день за днем прославляли идею нескончаемого праздника. Кабинет министров выделил субсидии, призванные установить равновесие сил между Францией и Германией. К 14 июля [8]в Париж приехали самые авторитетные союзники. Сын дю Бэя из Туниса, великие русские князья, королева Ранавалона [9]восхищались авиацией и пышностью кавалерии. Во время очень элегантного праздника «Журне де Драг» [10]репортеры насчитали четыре тысячи восемьсот девяносто семь очаровательных женщин, включая светских и тех, кто таковыми не являлся. В общем, все шло хорошо. Несмотря на намерение правительства распустить профсоюзы, люди продолжали посещать церковь и работать так, как того требовали компании, мануфактуры и торговые дома. Что касается самых обделенных, шахтеров Севера, депутаты проголосовали за выделение двухсот миллионов на постройку для них дешевых домов.

Коронование скромниц, конкурс гримас, народные гулянья, водные праздники — жители в Сомюре, несмотря на повеявшую с Востока угрозу, были увлечены своим меню удовольствий и не заметили ничего необычного в поведении двух девушек, разве что Мадлена стала чаще выходить в город. В сопровождении Леа она посещала манеж, караулила на вокзале новые номера «Фемины», часами пропадала в магазине модной галантереи. Никого не волновало, что Леа не олицетворяла собою добродетель, а Мадлена краснела и заливалась смехом, не свойственным ей до сей поры, что слишком близки отношения между хозяйкой и ее служанкой. В городе предпочитали настоящие скандалы, и таковой уже назревал: сорокалетняя старая дева была брюхата от каноника.

Правда, однажды воскресным вечером кто-то увидел Леа около «Большого коммерческого кафе», где назначали свидания те, кого в Сомюре считали шикарной публикой. Ей тут же приписали идиллию с заместителем директора банка, но шум мгновенно улегся после заверения в том, что возможный ухажер предпочитал красивых военных. Наконец, однажды вечером в «Доме спорта. Обеды и ужины в любой час» Леа увидели беседующей с тремя хорошо одетыми молодыми людьми, офицерами кавалерии. Один из них, уже несколько охмелевший, убеждал ее: «Конечно, моя дорогая, а главное, приводите вашу прекрасную подругу…»

Как раз в это время разразился скандал с каноником, и Сомюр оказался близорук: никто не обратил внимания на то, что вечерами Мадлена покидала дом на Альзасской улице, дабы отведать и других грехов, кроме преподанных горничной. Это длилось всю осень и начало зимы. Однажды ночью, вернувшись домой, Мадлена постучала в дверь старого Серизи. Ей никто не ответил. Она вошла в комнату и нашла деда сидящим в кресле. Поняв, что он умер, она не закричала, осторожно закрыла дверь и пробыла с ним до утра; в сущности, это были последние часы рядом с тем, кто любил ее с самого детства.

Рано утром Мадлена прихватила портфель умершего и скрылась в своей комнате, где тремя часами позже старшая сестра объявила ей то, что уже не было для девушки новостью. Назавтра вечером, едва вернувшись с похорон, она приказала Леа купить два билета третьего класса на поезд до столицы.

* * *

Десятью месяцами раньше в Париж прибыло аргентинское танго, отважившись на свои первые шаги в парижских салонах, и теперь город был охвачен новым безумием. Найденные без труда по указанному адресу кавалеры поспешили увезти Леа и Мадлену в один из храмов новой религии в районе Этуаль. Для трех офицеров это было единственное место, где они могли появиться в компании с провинциалками, не скомпрометировав себя. И вообще было непонятно, что делать с девушками дальше. Да, они были соблазнительны, но их сумасбродство раздражало. Появление с горничной в обществе могло повлечь за собой нежелательные последствия, тем более, если обнаружится, что они лишили невинности хозяйку и втроем обладали двумя женщинами — досадный эпизод для офицеров, мечтавших о блестящем браке. В Сомюре пикантная интрига казалась забавной, а приглашение девушек в Париж было только игрой, начатой ради красного словца. Лицезрея результат своей интрижки, честолюбивые офицеры внезапно испугались скандала.

Тем не менее они не могли выкинуть девушек на улицу. Надо было схитрить, и один из мужчин вспомнил о танго.

— Я никогда не видел вас танцующей, — сказал он Мадлене.

Она покраснела. Леа вывела ее из замешательства:

— Отвезите нас на бал и увидите!

— Дорогая, но есть нечто получше: танго!

Леа оторопела:

— Танго!

Она читала о нем в «Фемине». Как и для Мадлены, для нее это было верхом изысканности, о котором она и не мечтала.

— Да, дорогие дамы, танго, — подтвердил офицер. — И прямо сейчас: в пять часов Париж начинает танцевать. Быстрее одевайтесь, пудритесь — и в фиакр!

Пока девушки прихорашивались в соседней комнате, одновременно в ужасе и в восхищении от своей авантюры, трое мужчин поздравили себя с пришедшей им на ум идеей. В домах, где собирались поклонники танго, как и в домах свиданий, неписаные правила позволяли посетителям оставаться неузнанными. На первых этажах дома в районе Этуаль танго объединяло дам из высшего общества и авантюристок, смешивая сословия в общем опьянении, путая нити происхождения. Правда, шубки Мадлены и Леа, попахивающие провинцией, покрой платья, старательно скопированный с плохого чертежа, вызвали вокруг них шепот с пробивающимся сдавленным смехом — таково презрение Парижа. Но все предрассудки сдавались здесь в гардероб, и партнеры сплетались в танце.