Небезынтересно не только то, что все три литератора запечатлели поездку в очерках, но и другое: оригинальные произведения создадут Василий и Николай Правдухины, не бывшие, как известно, писателями.

А. Толстой выступает с очерком «Из охотничьего дневника». Л. Сейфуллина передает свои впечатления от путешествия в двух рассказах: «Счастье в природе» и «В ненастный день», составивших цикл «Из дневника охотника». Вал. Правдухин пишет «По излучинам Урала», а несколько позднее книгу «Годы, тропы, ружье», в состав которой входят очерки «Запахи детства» и «По Уралу на лодке».

Будучи явлением литературы начала 30-х годов, эти произведения могут быть поняты лишь с учетом некоторых особенностей историко-литературного движения той поры.

Как и в очерковых произведениях М. Горького, А. Серафимовича, Н. Тихонова и других, в очерках Вал. Правдухина основу сюжетно-композиционной структуры составляет прием сопоставления прошлого и настоящего. Достаточно вспомнить горьковский цикл «По Союзу Советов», где этот прием проведен наиболее последовательно: рассказывая о современных Баку, Кавказе и других местах, писатель постоянно вспоминает их прошлое, что позволяет ему более рельефно и отчетливо показать перемены, происшедшие здесь за годы Советской власти. Очерки Вал. Правдухина выделяются среди других произведений этого жанра большим драматизмом в изображении народной судьбы, как и большим вниманием к отдельной человеческой личности. Писатель дает как бы двухплановое изображение действительности: он ведет повествование о событиях в масштабе уральского края и одновременно рассказывает о том, как изменилось положение в хорошо знакомом ему поселке, как сложились судьбы его товарищей по детским играм.

Очерк А. Толстого — в значительной степени — традиционен: в нем содержатся яркие картины природы, писатель достаточно точно, но без детализации, воспроизводит «сюжет» путешествия по Уралу с краткими экскурсами в историю, социологию. Он вспоминает прошлое уральского казачества более в плане психологическом, нежели социальном, более в описаниях широко обобщающих, чем конкретно-индивидуальных. Причем внимание его сосредоточено, по преимуществу, на косных, реакционных сторонах казачьего быта. В представлении А. Толстого Урал и его обитатели — нечто мертвое, неподвижное, консервативное, что особенно заметно при сопоставлении с Центральной Россией, бурлящей и быстро меняющей свой облик.

Написанный по-толстовски ярко, очерк содержит явно неглубокую социально-экономическую характеристику края. И объясняется это тем, что сколько-нибудь значительного материала в распоряжении художника не было — он весь находился во власти непосредственных впечатлений, рожденных путешествием, встречами с новой для него природой и не во всем понятными людьми.

Таково, например, описание казачьего хутора — «двух-трех глинобитных построечек без крыш, без кустика зелени», где пропадает бессмысленно человеческая жизнь, где совершенно напрасно, непроизводительно тратится человеческая энергия:

Но… упускает он при этом, что в широкой степи жили не только «хуторяне-богатеи» — здесь трудились десятки тысяч простых казаков и казахов, создававших материальные ценности, на которых и держалась власть богатеев.

Представляется, что и попытка А. Толстого объяснить причины того, почему «жестоко и кроваво казаки дрались в девятнадцатом году за эти доисторические места», не является достаточно точной и четкой, так как писатель не смог еще осознать всего многообразия тех причин и следствий, объективных и субъективных, социальных, политических, религиозных, которые, в конечном счете, и привели значительную часть казачества к трагическому разладу с Советской властью…

Впрочем, может, и не следует требовать от писателя того, что не входило в его творческую задачу? Цели толстовского очерка были более скромными: он стремился показать поведение, характер человека в «естественных» условиях, а историко-социальный материал был привлечен лишь в той мере, в какой это помогало раскрыть некоторые стороны увиденного им казачьего быта.

Внимание Л. Сейфуллиной, как и, в значительной мере, А. Толстого, сосредоточено на внутренне замкнутом быте участников поездки. Писательница внимательно, спокойно-иронически наблюдает за поведением своих товарищей, которое в целом оказывается для нее неожиданным.

Конечно, Сейфуллину, как и ее спутников, волнуют красота реки и широкие степные просторы, интересуют всегда неожиданные повороты-изгибы Урала. Писательница восторженно смотрит на весь этот мир, такой загадочный в своем неповторимом разнообразии. И все же главное для Сейфуллиной — это ее товарищи, в которых все, кажется, было известно, знакомо. Но вот новая обстановка — и открывается в них нечто новое, удивительно интересное. Каждый поворот реки отмечен для писательницы не только новой красотой в природе, новым памятным местом, но и новым проявлением человеческого характера, вызывающим зачастую ее насмешливую оценку. Впрочем, Сейфуллина не жалеет и себя: не умея стрелять, она, по собственному признанию, «взвалила» на себя роль критика, который «объективно», «добросовестно» оценивает каждый выстрел, сделанный товарищем, каждую фразу, произнесенную им, указывает на «недостатки самодельных парусов» и т. д.

Подробности быта, сложившегося во время «экспедиции», ей, бесспорно, интересны, но, пожалуй, самое любопытное все же связано с людьми, с переменами в их поведении: «нормальные середнячки», рассудительные, уравновешенные, становятся под влиянием встречи с природой «отъявленными безумцами», утрачивающими спокойствие и благоразумие (да и сама Сейфуллина готова принять участие в «дикой пляске» на берегу реки, когда была поймана первая большая рыба).

Эти перемены в характерах, это «возвращение к первобытному состоянию» представляются писательнице одной из интереснейших психологических загадок.