По вечерам думалось легко, легче, чем днем или утром. В конце дня давление, которое город оказывал на всех в нем находящихся, спадало. Напряжение растворялось в дымке предзакатного солнца, в преддверии прохладной ночи стресс уходил прочь. Возникало ощущение, что мозг расслаблялся, раскидывался, разбухал. Не так, как утром или днем тогда мозг скорее напоминал комок туго переплетенных змей, клубок ссохшегося выстиранного белья или старый шмоток упругой сырой резины. Днем давление увеличивалось настолько, что кажись, качни ты головой и тугой как мяч комок мозг бултыхнется в полупустой голове, загремит, словно дьявольская погремушка в руках колдуна Вуду. Вечером, напитавшись закатом и спокойствием многолюдных улиц, мозг заполнял все пространство черепной коробки приятно давил изнутри наружу.

Вечером глаза становились больше и чуточку на выкате это мозг, разбухший до приятного безобразия, слегка выдавливал глазные яблоки наружу, уши вечером тоже более обычного лопушились и все из-за мозга расслабленного приглушенной тишиной уходящего дня, полумраком улиц и площадей, прохладой комнат и домашней шерстяной одеждой. Вечером думалось легче, масштабней, я бы даже сказал мудрее и глубже, рождались грандиозные планы, возникали сказочные сюжеты и удивительные персонажи…

То вдруг выстраивались в ряд многометровые боевые черепахи-тортиллы, клеенчатыми чешуйчатыми мордами они щерились в пустоту комнаты лязгая всевозможным оружием, закрепленным на их потертых от сражений и скитаний панцирях. Боевые тортиллы хорами мурлыкали бравурные гимны своего непобедимого войска. Ровными шеренгами маршировали мимо писателя орды боевых черепах, вот легкие низкорослые молодые черепашата в касках напоминающих детские ведёрки, вооружение: луки, стрелы, копья и заточенные, как лезвия, алебарды. Вот поплотнее шеренга эти неповоротливые тягловые черепахи несли на своих спинах тяжелые тупоголовые в резных древесных чехлах ракеты и снаряды. Тех сменяли тортилльи женского рода с бело красными шляпками на головах, причудливыми узорами расписанные женские черепашьи лица, тонкие быстрые черепахи из медицинского корпуса, и из сектора изящной смерти. Колонны двигались мимо меня, черепахи маршировали так величественно и с таким достоинством и преклонением, что Писатель чувствовал себя натуральным черепашьим царем принимающим парад верных подданных. Ур-ур-ур-ур четырехкратное мурлыкающе приветствие эхом удаляющихся голосов растворилось в туманном облаке.

То окружали повсюду, размером с лесного муравья малюсенькие добрые колдуны сотни тысяч маленьких существ, в крохотных колпачках на головах и плащах размером с копеечку размахивали еще более микроскопическими полупрозрачными волшебными палочками, готовые в секунду исполнить любое, но малюсенькое, как и сами волшебники, твоё желание. Серебряный искрящийся блеск вокруг их фигур приятно слепил глаза Писателя сквозь толстые стекла защитных очков в деревянной грубой оправе.

Вооружившись сотнями карандашей, ручек и перьев, Писатель, потея и напрягаясь записывал все, что появлялось вокруг него, под ним, над ним или даже в нем. Сломанные карандаши летели в сторону, закончившиеся ручки в корзину, ловко выхватывая чистые листы бумаги он до боли в пальцах и до мозолей на локтях фиксировал сюжеты магических турниров и интеллектуальных игр, записывал сценарные планы сказок, зарисовывал схемы волшебных лабиринтов, подземелий и замков.

Не слушающимися уставшими руками размашисто зарисовывал детали одежды персонажей новых пока никому неведанных историй. Изображал странные приборы, назначения которых он и сам пока не знал, и фантастические лица и фигуры тех о ком только догадывались.

То невесть откуда взявшись, вокруг него, появлялись, возникали из пустоты бытия странные меховые четырехглазые существа, на головах у них располагались огромные похожие на ватрушки уши, лопотали они славно весело и безумолку. То начинали без повода смеяться, то пищать наподобие комаров или свистеть, как пустынные суслики, то вдруг принимались пускать ртами цветные пузыри, выдувая причудливые сочетания пузырящихся цветных сфер. Их пузырчатое наречие, на котором они выражались, сначала было не понятно ему, к тому же писатель долго не мог определиться в какую из пар глаз следует смотреть прежде, а в какую после. Но уже на третью их встречу выяснилось, что стоит только взять в руки перо или карандаш и прислонить пишущий инструмент к бумаге, как мгновенно рука движимая волшебной силой, записывала смысл трескотни пропузыренной четырехглазыми слоноподобными мишками. Точно переводя каждый вздох, ужимку, писк или серию цветных пузырей на понятный литературный русский язык, он сокрушался, будь у него время, он бы в подробностях рассказал Белому Свету, о чем пропищали и пропузырили, а то и просмеяли ему эти добродушные смешливые меховые создания. Четырехглазые лапоухи дарили ему диковинные леденцы яркие душистые приторно сладкие солнышки на тоненьких металлических штырьках. Стоило лизнуть такой леденец, и вместо слов рот твой говорил цветными пузырями. Пузыри отделялись от губ и невесомыми цветными облаками поднимались под потолок, где негромко лопнув, окатывали всех ниже гроздьями конфетти. Все смеялись и писатель и лопоухие смешливые слоно-мишки. Притопывая и раскланиваясь, симпатяги четырехглазы, танцевали вальс, били североамериканскую чечетку, показывали невообразимые фокусы, меняли местами глаза и мастерски пересвистывались. Поверьте на слово, с этими милыми персонажами можно было возиться часами на пролет, ничуть не уставая и только неутомимые руки и правая, и левая безудержно строчили фиксируя новую реальность на белой мелованной бумаге.

Чудодейства и волшебство литературатворчества достигали своего пика глубоко за полночь, внезапно обрываясь на первой трели деревянного механического будильника. Деревянные резные колокольчики растрезвонившись не на шутку сообщали об официальном пришествии рассвета. Зыбкий туман крошечной поблескивающей пылью оседал на предметах рабочей комнаты, дело сделано миновала очередная трудовая ночь Гимениуса третьего.

Окажись вы в кабинете Писателя в момент, когда таинство литературотворения свершилось, вы пришли бы в изумление, увидев тысячи мелко исписанных страниц, кипы рисунков, пачки набросков, стопки странных планов, необычных схем, портретов и мизансцен. Вы бы заметили страницы, испещренные непонятными неземными иероглифами и алфавитами, неведомые миру картины со странными приборами, лицами и географическими картами. И наконец, вас поразил бы и внешний вид сочинителя, посреди, кип бумаг, сломанных карандашей и закончившихся одноразовых ручек на кованом стуле сидел мастер. Мраморно-бледный человек с окровавленными стертыми в кровь локтями и скрюченными судорогой напряжения пальцами за шатким заюзанным в щепки столом, в глухой без окон комнате с висящей под потолком тусклой лампочкой без абажура. Вы скорее бы подумали, что перед вами мертвец, причудливо закрепленный на стуле, ан нет — это не мертвец это просто Великий Писатель Белого Света — Ангелоид Гимениус 3, писатель от бога, рассказчик и созидатель Реальности пророк и миротворец, положивший жизнь свою на алтарь сочинения бытия.

Смертельно уставший человек еще около часа сидел за столом без движенья, только едва заметно вздымавшаяся его грудь выдавала в нем биение жизни (теплившуюся жизнь). Скрюченные судорогой мозолистые пальцы Писателя безжизненно покоились на истертой столешнице шаткого затрепанного стола. Покосившиеся ножки стола едва выдерживали жилистые натруженные руки сочинителя и высокие стопки исписанных знаками страниц. Где-то через час он облизал сухим языком пресные потрескавшиеся губы, шумно выдохнул у-ух пошевелил сначала веками, потом осторожно, съеженными скрюченными от усталости кистями рук наконец рывком поднялся со стула и чуть покачиваясь, вышел из своего кабинета.

Душ почти с кипящей водой приводил сказочника в чувство, багровая от очень горячей воды кожа вновь становилась эластичной, мраморная бледность уступала место естественной желтизне человеческой кожи. Стол в конец стерся — завтра возьму новый, этот на свалку, и карандашей и бумаги — мысленно планировал свой новый рабочий день сказочник.

Приспособленный под склад гараж был до крыши забит самым необходимым писателю: плоскими ящиками с несобранными письменными столами, многочисленными упаковками карандашей, коробками с ручками, перьями и чернилами, штабелями белой средней плотности бумаги. В неделю уходило бесчисленное количество канцелярских принадлежностей, бумага все равно не вовремя кончалась, два-три письменных стола за неделю приходило в негодность, истиралось в щепки, раскачивалось от непомерных нагрузок и в итоге отправлялось на свалку.

Плотно исписанные страницы рукописей упаковывались в крепкие армейского типа ящики и транспортировались в летний домик, переоборудованный в канцелярию-конвейер по обработке рукописей. Хозяйственная пристройка, увеличенная недавно еще на один этаж, содержала в себе многоярусные крепкие стеллажи и электропогрузчик, который аккуратно укладывал тяжелые ящики по определенным датам и фактам места. За обычный писательский вечер в среднем получалось рукописей на семь-восемь ящиков, понятно, что обработать все рукописи в одиночку было невозможно, поэтому бывшая летняя резиденция уже давно переоборудована в Лабораторию Обработки Рукописей Гимениуса 3.