Все в мире океаны и моря.

«Меж бровями складка…»

Меж бровями складка.

Шарфик голубой.

Трепетно и сладко

Быть всегда с тобой.

В час обыкновенный,

Посредине дня,

Вдруг пронзит мгновенной

Радостью меня.

Или ночью синей

Вдруг проснусь в тиши

От необъяснимой

Нежности души…

«Давно усвоив жизни этой ход…»

Давно усвоив жизни этой ход,

Искусствам знавший цену и наукам,

Проснувшись утром, чувствовал — умрет

При виде завитка ее над ухом.

Не говоря ни слова, думал вдруг:

«Нет, все. Конец. Не выдержу и сгину»…

Дивился гибкости ее столь длинных рук,

Когда, прогнувшись, терла губкой спину.

«Вблизи одноколейки…»

Вблизи одноколейки,

Где галки на столбах,

Шагает в телогрейке,

В платке и в сапогах.

Проходит по грязище

Туда, где в дымке рожь.

А вздумает глазищи

Поднять — и обомрешь.

«Выражает себя не словами…»

Выражает себя не словами,

Не отточенным блеском ума,

Но осанкой, ногами, глазами,

Что вполне понимает сама.

И поддержаны внутренней верой,

В, этой брошке и в ниточке бус

Проявляются полною мерой

Такт, изящество, тонкость и вкус.

«Временные пояса!..»

Временные пояса!

Да мы их с собою возим.

Разница лишь в три часа

И тем боле в семь и восемь

Оставляет долгий след.

Ну, а чем, скажите, взвесить

Разницу в пятнадцать лет,

Даже в девять или десять?..

«Вся августом прокалена…»

Вся августом прокалена,

Идет тропинкой, где короче.

В глазах осталась пелена

От промелькнувшей летней ночи.

Часам предутренним — свое,

В словах беззвучных и в пылу их.

И губы пухлые ее

Приплюснуты от поцелуев.

«Ночью веяло сыростью, лугом…»

Ночью веяло сыростью, лугом,

И, вступая в садов забытье,

Я во тьме обострившимся слухом

Слышал сердце свое и твое.

Непроглядною ночью глухою

Смутно видел свеченье лица.

Мои пальцы, встречаясь с тобою,

Были чуткими, как у слепца.

«Мы помним факты и событья…»

Мы помним факты и событья,

С чем в жизни сталкивало нас,

В них есть и поздние открытья,

Что нам являются подчас.