— Оттого, что опасаешься, как бы он вблизи не оказался хуже, чем ожидаешь?

— Ах, боже мой, нет, нет! — с живостью возразил Оливье. — Я вовсе не то имел в виду. Со мной это происходит оттого, что я не считаю себя способным внушать чувства, которые испытываю сам, и, помимо всего, я слишком неловок, чтобы выразить их должным образом.

— Вы ошибаетесь, — отвечал граф и как-то странно, в упор посмотрел на молодого человека. — Я уверен, что вы очень понравитесь леди Маубрей.

— Вы думаете? Но почему? За что такое благоволение судьбы?

— Леди Маубрей любит чистосердечие и доброту. А вы, как мне кажется, добры и чистосердечны.

— Мне тоже так кажется, — сказал Оливье. — Однако достаточно ли этих качеств, чтобы она заметила меня между столькими выдающимися людьми, которые составляют подле нее, если верить молве, некое подобие придворного круга?

— Но… — возразил граф и вновь иронически улыбнулся, — чтобы она заметила… заметила… Как вы это понимаете?

— О, не делайте мне больше чести, чем я заслуживаю, — смеясь, отвечал Оливье. — Я понимаю это как скромный школьник, который надеется быть упомянутым на экзамене в числе лучших, но не притязает на высшую награду. Впрочем… Но я, право, чуть было не сказал глупость… Вы, я вижу, больше не пьете; тогда я, пожалуй, велю убрать эту последнюю бутылку. Уже с четверть часа, как я по рассеянности пью один…

— И на здоровье! — сказал граф, наполняя стакан Оливье. — Иначе я, чего доброго, могу заподозрить, будто вы опасаетесь мне довериться.

— Благодарю! — воскликнул молодой человек и беспечно осушил шестой стакан рейнвейна. — А-а, господин итальянец! Вы хотите выведать мои тайны? Извольте, рад служить! Я влюблен в леди Маубрей.

— Браво! — молвил граф, протягивая ему руку в порыве внезапного душевного расположения. — Превосходно!

— Неужто я первый влюбился в женщину, ни разу ее не видев?

— Ну что вы, конечно, нет! — проговорил Буондельмонте. — Я прочитал более тридцати романов и перевидал на сцене не меньше двадцати пьес с подобной завязкой, и поверьте мне, жизнь куда чаще походит на роман, чем роман на жизнь. Но будьте добры, скажите, какой из дифирамбов, слышанных вами о леди Маубрей, произвел на вас самое сильное впечатление?

— Погодите… — произнес Оливье, чувствуя, что мысли его путаются. — О ней рассказывают едва ли не чудеса… А вместе с тем говорят, будто в первой молодости она была довольно ветрена.

— Как вы сказали? — спросил Буондельмонте сухо, но Оливье ничего не заметил.

— Да, — продолжал он, — говорят, ей нравилось кружить головы мужчинам.

— Это уже более лестно, — промолвил граф. — Что ж дальше?

— Дальше… Была ли тому причиной опрометчивость самой леди Маубрей, или то были козни завистниц, но в Англии репутация ее пострадала раза два-три весьма чувствительно, что внушило ей желание навсегда покинуть эту страну флегматических мужчин и чопорных женщин. Так приехала она в Италию искать жизни менее стеснительной и обычаев более утонченных. Утверждают даже, что…

— Что утверждают, сударь? — спросил граф нахмурясь.

— Утверждают… — продолжал Оливье, и глаза его затуманились. — Да что! Она сама тайно признавалась одной своей близкой приятельнице в Эксе, а та после передавала ее слова всем и каждому, кто был на водах…

— Что же она такое передавала? — нетерпеливо воскликнул Буондельмонте и, разрезывая фрукты, поранил себе палец.

— Будто бы по приезде в Италию ожесточение леди против несправедливости людей было столь велико, а сознавать себя жертвою их клеветы было для нее столь оскорбительно, что она вознамерилась бросить вызов всем предрассудкам и ринуться в вихрь безоглядных наслаждений, в котором кружится высшая итальянская знать.

Граф снял с головы дорожную шапочку и надел ее вновь, важно и не проронив ни звука.

— Тщетные упования, — продолжал Оливье. — Давая свой обет, леди Маубрей не знала, как благородно ее сердце. До той поры она еще не любила и, полагая себя неспособной к этому чувству, готова была навсегда от него отречься, если б один молодой человек не влюбился в нее без памяти и не написал к ней, прося без обиняков о свидании наедине.

— Назвали вам имя этого молодого человека? — спросил Буондельмонте.

— Вот досада! Я его забыл. Какой-то флорентинец, вы, наверное, с ним знакомы, ведь он еще и теперь…

Уклоняясь от разъяснения, граф перебил:

— И что же отвечала леди Маубрей?

— Она назначила свидание, но лишь с тем, чтобы проучить самонадеянного шалуна, остроумно разыграв его и поставив в смешное положение; впрочем, подробностей я не знаю.

— Нет нужды, — сказал граф.

— И вот флорентинец является, но он так красив, так обаятелен, так умен, что леди Маубрей начинает колебаться в своей решимости. Она слушает его и медлит и продолжает вновь слушать. Она предполагала увидеть повесу, которого должно наказать за дерзость, — а перед нею искренний, пылкий, романтичный юноша… Что тут толковать! Равнодушной она не осталась, хотя и пробовала устрашить счастливца мнимыми опасностями, которые якобы подстерегают его со всех сторон. Флорентинец только расхохотался, он не был трус. Тогда она пыталась отпугнуть его, изобразив себя холодной бесчувственной кокеткой; он залился слезами — и она полюбила его… полюбила так, что этот граф… Вот досада! Как бишь его, вертится на языке… Бонакорси… Бельмонте… Ах да, Буондельмонте, наконец-то! Графу Буондельмонте удалось растопить ледяное сердце леди Маубрей. Ее любовь и жизнь были отныне прикованы к Флоренции. Ее первым и единственным возлюбленным под сияющими небесами Италии стал граф Буондельмонте. А теперь, когда я передал вам эту историю так, как слышал ее сам, скажите, все ли в ней соответствует истине, ведь и вы флорентинец… Однако если слышанное мною — неправда, не говорите мне, будто это лишь чья-то досужая выдумка; она слишком прекрасна, чтобы я поверил вам без сожаления.