Напрасно искали женщины свой грузовик и исполкомовского шофера.

Ни грузовика, ни шофера нигде не оказалось, и женщины тронулись в путь пешком через весь город: Кето с затихшим у груди, словно умершим Лешей, Стася с котомкой за плечами.

В группе, в которой шли Кето и Стася, осталось несколько человек, остальные разбрелись по разным дорогам. За время пути от Н. до Волковыска Кето, несмотря на сутолоку, успела запомнить некоторых своих попутчиков, и теперь ей было приятно видеть их возле себя.

Рядом шла полная красивая блондинка с пышными, окрашенными в золотистый цвет волосами и добрыми серо-дымчатыми глазами, одетая в розовое домашнее платье с оборочками на коротких рукавах (эти оборочки и полные загорелые руки женщины особенно запомнились Кето и были приятны ей).

Высокий, худой, очень бледный мужчина в соломенном картузе и с туго набитым коричневым портфелем, так же как Стася и золотистоволосая женщина, всегда во время бомбежек и обстрелов оказывался рядом с Кето.

Бледный мужчина в соломенном картузе все время напряженно всматривался в небо и прислушивался, раскрыв рот. После того как блондинка с крашеными волосами успокаивающе улыбнулась среди грохота бомб, визга и плача, Кето почувствовала к ней особенную симпатию и теперь боялась потерять ее из виду. Она еще не знала, кто ее спутница, не знала ее имени и откуда она; ей еще не приходило в голову расспрашивать об этом, но женщина в платье с оборочками стала для нее близкой и необходимой.

Незаметно часть беженцев отделилась от общего потока и, пройдя несколько километров, очутилась на пустынной окраине пригородного поселка. И тут впервые после дорожной сутолоки, рева пикирующих самолетов и пулеметной трескотни обняла беженцев благодатная тишина… Люди почувствовали вдруг потребность остановиться, передохнуть, посоветоваться, что же делать и куда идти дальше. И всем стало ясно, не будь этой тишины, они продолжали бы идти и идти…

Кето не верила своим глазам. Знойное, перешедшее за полдень солнце заливало поселок. По обеим сторонам гладкой, не размолотой в пыль дороги стояли чистые бревенчатые домики с уютными палисадниками вокруг, обнесенными аккуратными зелеными заборчиками. В палисадниках нарядно цвели пионы, в глубине дворов кудрявились сады. Плотная коверчатая трава устилала улицу, на ней паслись стада гусей, безмятежно бродили свиньи. Окна домиков сияли чистыми занавесками.

Казалось, здесь никто еще не знал о войне, но это было только первое впечатление: у калиток стояли мужчины, женщины и ребятишки и с тревогой поглядывали в сторону города. Там все еще висело пыльное облако, оно-то и привлекало внимание жителей.

Кто-то из беженцев сказал:

— Братцы, докуда же мы бежать будем? Надо бы воды попить.

Все разом остановились. Мужчина в соломенном картузе, не сводя глаз с неба, сказал:

— Они опять летят… Слышите?

Но теперь никто не слушал его, все стали рассаживаться тут же на мягкой траве, в тени яблонь.

Золотистоволосая блондинка с фанерным баульчиком в руках, дыша, как рыба, выброшенная на берег, с улыбкой взглянула на Кето. Этот взгляд подействовал на Кето так же, как и отрадная тишина поселка. Значит, есть еще покой, солнце, простое человеческое участие…

— Пани Катерина, тут и воды можно попросить. И Лешечку покормить, — посоветовала Стася.

Услышав ее голос, Кето взглянула на нее так, как будто увидела впервые. Она удивилась, что эта послушная, подвижная девушка не оставила ее в трудную минуту.

— Хорошо, Стася, — согласилась Кето. — Кажется, здесь мы сможем отдохнуть и узнать, следует ли нам идти дальше…

Высокий спутник сказал:

— Я согласен с вами, гражданка. В самом деле, не можем же мы бежать сломя голову все время… Надо же узнать положение… Ведь немецкие самолеты — это еще не сами немцы…

С мужчиной согласились все. Женщины заговорили все разом. Нерадостные это были разговоры… Ни одной семьи не было в сборе; вырвался из огня только тот, кто был дома, и в каждой семье теперь кого-нибудь недоставало: кто находился в командировке, кто ушел на работу в ночную смену и не вернулся… Люди опомнились только теперь, каждый горевал и оплакивал потерянных, оставленных там, на западе, родственников и друзей.

К беженцам со всего поселка стали сходиться жители.

Ребятишки несли в ведрах воду, женщины — хлеб, молоко, угощали незнакомых измученных людей.

Кето перепеленала ребенка, дала ему грудь, но от пережитого волнения молоко, повидимому, испортилось. Леша кричал, выталкивал набухший сосок.

— Ну, Лешечка… ну, голубчик… Мой мальчик, — уговаривала Кето дрожащим от слез голосом, но ребенок продолжал бунтовать, надрываясь криком до хрипоты.

Кто-то из женщин посоветовал покормить его коровьим молоком из бутылочки.

Стася живо приладила к бутылочке резиновую соску, Лешенька стал пить, захлебываясь, и тотчас же затих.

В глазах Кето все еще стояли слезы. Незнакомые женщины из поселка приступили к ней, дивясь яркой, невиданной красоте ее, стали наперебой предлагать молоко, лепешки.

Кето с жадностью выпила кружку холодного молока, стала доставать сумочку, чтобы заплатить женщине, по та обиженно отмахнулась:

— Гроши не надо…

Кето все же развязала узелок, надеясь найти в нем свою сумочку, но не нашла ее… Она не могла вспомнить, брала ли ее с собой, убегая из дому. В узелке не было ни денег, ни документов. И только смятый эвакуационный листок, который в последнюю минуту дали ей в облисполкоме, оказался в ее руках. Теперь, когда можно было подумать об обычных вещах, — отсутствие денег и документов испугало ее: как же она поедет дальше? Как будет жить?