Шрифт:
Алексей благодарно посматривал на отца, который все время разговаривал с Лешкой, объяснял все, что попадалось ему на глаза. Дед едва успевал отвечать на вопросы внука.
Наконец послышался шум поезда.
— В каком они вагоне? — спросил Павел, нетерпеливо поглядывая на мелькающие мимо, замедляющие ход вагоны.
— В седьмом! В седьмом! — крикнул Алексей и, подхватив на руки сына, побежал вслед за еще двигавшимся седьмым вагоном.
— Мама уже приехала? Где мама? — непрестанно спрашивал Леша.
— Да, да, сынок… Приехала… Вот мы ее сейчас увидим…
С силой прижимая к груди Лешу, словно боясь уронить его, Алексей тревожно и нетерпеливо смотрел на дверь тамбура. Он хотел, чтобы Нина увидела их сразу, обоих вместе…
Незнакомые офицеры и солдаты с тяжелыми чемоданами и сундучками выходят из вагона. Кругом шум, толкотня, давка, радостные возгласы, поцелуи. Мелькают букеты цветов, гремит рядом оркестр, колышется во всю ширину перрона алый транспарант, а на нем:
«Привет и слава победителям!».
Прохор Матвеевич переводит беспокойный взгляд от одного незнакомого лица к другому и вдруг видит стройную девушку в военной форме с серебряными медицинскими погонами на узких плечах. Знакомое и в то же время очень возмужалое лицо под сдвинутой на сторону пилоткой, ясные, иссиня-серые глаза, белые зубы, раскрытые в улыбке, на груди переливаются блеском ордена и медали…
— Танюшка! — кричит Прохор Матвеевич. — Доченька-а!
Старик сразу забывает о внуке; он жадно, выжидающе глядит в глаза дочери. А она тоже, увидев отца, падает со второй ступеньки прямо ему на руки.
С грохотом летят на перрон чемоданы, какие-то мешки, все мешается, пестрит в глазах…
— Доченька! Доченька! — все время повторяет Прохор Матвеевич. И целует, целует, захлебываясь от слез, — целует губы, щеки, волосы.
— Папа! Родной! — задыхаясь, кричит Таня. — Павлик! Алеша!
А Алексей не знает, кого же первого обнимать и целовать. Руки у него заняты Лешкой. Тот испуганно жмется к нему и не может понять, почему так шумят и волнуются взрослые.
Нина сошла со ступенек вагона и, озаряя лицо спокойной улыбкой, так согревавшей Алексея на фронте, позвала:
— Алеша!
И этот необычный, еще ни разу не слыханный им зов сразу наполнил его сердце ощущением счастья. Одной рукой он схватил чемодан Нины и тут же выпустил его, чтобы обнять ее…
— Вот мы и вместе, — проговорила Нина и, протянув к Леше руки, добавила таким спокойным, естественным голосом, словно только вчера рассталась с ним:
— Лешенька, разве ты не узнаешь свою маму? Ну, здравствуй…
Мальчик сначала с недоверием, потом с удивлением взглянул на военную форму женщины, на ее погоны. Серые, с удлиненным разрезом глаза словно притягивали его.
— Ты мама Нина? — робко спросил Леша. — Ты тоже была на войне?
— Да, сыночек, я была на войне. Теперь я навсегда приехала к тебе…
Она поцеловала мальчика и, выбравшись из толпы, опустила его на перрон. Леша смотрел на женщину снизу вверх.
Дети неспособны к анализу, но все-таки Леша, все еще помнивший Парасю, заметил что-то неладное в облике новой мамы… Но она так ласково смотрела на него и уже совала в руки какой-то пряник, что он сразу забыл свое недоумение.
Когда, выбравшись из перронной сутолоки, все вновь стали приветствовать и целовать друг друга, Нина взяла Алексея под руку, тихо сказала:
— Ты рад? Ведь это не в той обстановке, помнишь? Войны нет.
— Родная моя. Спасибо тебе, — растроганно ответил Алексей и пожал ее руку.
Тетке Анфисе и Прохору Матвеевичу казалось, что окна и двери их старого дома разом распахнулись и в них ворвался ослепляющий солнечный свет.
Прохор Матвеевич совсем растерялся и как бы ослабел от волнения. Он, как пьяный, ходил по комнатам вслед за дочерью и беспомощно, бессмысленно улыбался. Он хотел успокоиться, чем-то заняться и не мог. Возмужавшая, красивая и строгая с виду девушка в военной форме с погонами лейтенанта ходила по комнатам, переставляла вещи, убирала вместе с Ниной, и эта девушка со столькими заслугами была его дочь — Танюшка, хохотунья и баловница, которую когда-то следовало крепко держать в руках… Но теперь! Теперь уже она как будто и не хохочет попусту и смотрит на все чуть важно и разговаривает сдержанно — не так, как до войны.
«В разум вошла», — с удовлетворением думал Прохор Матвеевич. Он окружил дочь и Нину самым горячим вниманием, на каждом шагу оказывал им любовь и уважение.
— Хороша невестушка, — успел он шепнуть Алексею, когда они остались вдвоем, — С образованием женщина. Эх, не дожила мать…
Старик то грустил, то терял голову от радости. И на фабрике все подходили к нему, поздравляли с возвращением дочери.
Нина держалась в этом семейном, захватившем ее счастливом водовороте просто и скромно, как гостья. Это немного обижало Алексея, и он уже успел сказать ей об этом. На тревожные его взгляды Нина отвечала тихой улыбкой, словно хотела сказать: