Труновский стал спрашивать, далеко ли до переднего края, хорошо ли замаскирована землянка и часто ли подвергается обстрелу.

— Не часто, — ответил Алексей.

— Я, знаете, к чему, — поглядывая на мощный бревенчатый накат, сказал Труновский. — Чтоб можно было спокойно заниматься делом. Чтобы столик был, где писать, разложить бумаги, газеты, книги. Замполиту нужны удобства. Недавно был я в одном батальоне. Так, знаете, снаряд угодил пряма в угол. Накат в три яруса так и развернул… Комбат отделался контузией.

— Действительно, какие уж тут удобства, — насмешливо заметил Гармаш.

— Мы с вами сойдемся, капитан, я думаю, — снисходительно оглядев Гармаша, немного погодя сказал Труновский.

— Поживем — увидим, — загадочно ответил Гармаш и, сделав вид, что ему надоело слушать праздные разговоры, вы шел.

— Что ж, сходим в роты. Я познакомлю вас с личным составом, — предложил Алексей.

— А стоит ли? Я устал с дороги. Завтра могу и сам сходить. Представиться, — уклончиво ответил Труновский.

— Нет, уж давайте сегодня, — настоял Алексей. — Все-таки удобнее обоим: я — сдаю, вы — принимаете. А утром я уже не смогу, на зорьке отбуду.

Они вышли из блиндажа и двинулись к ротам. Смеркалось. Откуда-то тянуло пахучим сосновым дымком. Алексей шел впереди и часто оглядывался; долговязый капитан размашисто шагал за ним, сутуля нескладные плечи. Полы шинели хлестали по голенищам его сапог. Перевалили за гребень, пошли вдоль сельского пепелища, потом — ходом сообщения. Голова Труновского торчала из него, как пестик из ступки, и капитан, казалось, совсем не думал, чтобы спрятать ее.

— Здесь осторожнее. Нагнитесь. Еще светло, — предостерег Алексей.

— Это можно.

Капитан согнулся чуть ли не вдвое.

«Сразу не поймешь, какой он: не то бесстрашен, не то апатичен, а это, пожалуй, хуже всего», — думал о нем Алексей.

В ротах известие о прибытии нового замполита солдаты и командиры встретили холодно. Идя по окопам, заглядывая по настоянию Алексея в землянки и блиндажи, Труновский все время торопился, почти не интересовался людьми, будто не замечая их. Казалось, его занимали только статистика и документация: сколько партийцев и агитаторов, сколько комсомольцев и некомсомольцев, и — цифры, цифры… А какое значение имели здесь цифры? Очень часто трое бойцов могли сделать на передовой больше целого взвода…

Труновский не задал бойцам и офицерам ни одного живого вопроса, так подкупающего отзывчивое и простое солдатское сердце, не обронил ни одной шутки. Отвечая на приветствия Алексея, бойцы как бы не замечали нового замполита. В их глазах светилась неподдельная грусть. Они видели только своего майора, провожали его прощальными пожеланиями и напутствиями.

— Товарищ майор, не забывайте нас! — говорили в одном взводе.

— Как же так?.. Не довоевали с нами и уходите, — жаловались в другом.

— А я с вами и буду. Ведь я не ухожу из дивизии, — утешал растроганный Алексей.

Он уже жалел, что пошел с Труновским. Он опасался, что такой прием, оказанный ему в ротах, поставит в неловкое положение капитана, но тот, казалось, ничего не замечал и все время задавал Алексею свои докучливые вопросы.

Алексей хотел пройти на позицию к Ивану Дудникову и Хижняку, но раздумал.

«Зайду после», — решил он, и повел Труновского обратно в штаб батальона.

— Ну что? Каков он? — шепотом спросил Алексея Гармаш, когда они, оставив Труновского одного в землянке укладываться на ночлег, вышли и сели на скамейку под ракитами, — Невзначай не трус?

— Насчет этого судить не берусь, — не желая быть слишком торопливым в оценке нового замполита, сказал Алексей, — Разве человека сразу узнаешь?

— А я скажу тебе: сухарь он, канцелярист, сразу видно, — резко определил Гармаш. — Будет он сидеть тут и ведомости всякие составлять. Не успел прийти и уже о столике заговорил. И пальцы в чернилах, ты заметил?

Алексей усмехнулся.

— Но я, ежели что, враз его образую, — пригрозил Гармаш.

— Будь терпелив, Артемьевич. Люди проверяются в деле. Помнишь, как ты меня встретил?

Гармаш глубоко вздохнул.

— Что — ты! Ты сразу взял автомат и пошел роту выручать. Нет, Прохорович, такого, как ты, у меня уже никогда не будет. Отняли тебя, Прохорович, у меня. Кровно обидели…

— Полно, Артемьевич, какая же это обида, — пожурил Алексей. — Не всем же всю войну в одной части сидеть. Тебя тоже, гляди, на повышение возьмут…

Было уже около полуночи, когда Алексей снова пошел в роты. На всякий случай он простился с Гомоновым и Арзуманяном, с командирами и бойцами, потом пошел на позиции к Дудникову и Хижняку.