– Засекут. Олимп на три четверти принадлежит «Галактическому лидеру». Они знают мою яхту.

– Давай тогда пойдем вместе!

– Один человек привлечет меньше внимания. Вся будет в порядке.

Он загримировался, надел скафандр, кобуру с дезинтегратором. Прикрепил к шлему замаскированную под фонарик видеокамеру и исчез.

Тина устроилась на стуле, скрестив на груди руки. Теперь оставалось только одно – ждать.

Ей было девять, когда умерла мама. В течение последних двух лет та редко вставала с постели и выходила из комнаты. Обычно это случалось по воскресеньям, когда, по традиции, полагалось «приветствовать господина главу семейства». Отец сидел в кресле: бледный, строгий, с неподвижным утомленным лицом, иногда в парадном мундире администратора второго уровня, иногда – в расшитой золотом пижаме. Жены со своими детьми и прислуга выстраивались перед ним в ряд и замирали, глядя в пол. Он мог продержать их так от пяти минут до полутора часов, в зависимости от своего настроения. Потом вздыхал («я забочусь о вас, а вы ничем не способны меня порадовать» – примерно так можно было расшифровать этот сдержанный и вместе с тем выразительный вздох) и негромко бросал: «Подойди, Милара!» Миларой звали маму – как старшая жена, она приветствовала отца первой. Тот выслушивал отчеты о домашних делах за прошедшую неделю, хвалил тех, кто примерно выполнял свои обязанности, и назначал наказания провинившимся. Весь идиотизм этого ритуала Тина смогла в полной мере оценить лишь после того, как просмотрела достаточное количество инопланетных передач и составила более-менее связное представление о жизни внешнего мира. Но это произошло позже, ключ от кабинета с видеоаппаратурой она стащила, когда ей исполнилось тринадцать. А тогда, стоя на шаг позади мамы в «зале приветствий» с белыми стенами, высокими окнами и портретом президента в позолоченной раме, она думала только о том, что жизнь – не очень приятная штука, особенно по воскресеньям. Ей казалось, что человек в кресле никого не любит, и она его тоже не любила.

Случалось, что отец назначал наказания ей – за плохую отметку, за небрежно заправленную постель, за то, что сломя голову носилась по коридору (бегать можно мальчикам, а не девочкам!), за пятно грязи на пальтишке для прогулок и т. п. Тина терпела удары, стиснув зубы, а потом, забившись в какой-нибудь темный угол, подробно, во всех деталях представляла, как расправляется с теми, кто ее бил. Например, как она берет нож и втыкает его в горло служанке, которая отстегала ее плетью. Или как сидит за пультом аэрокара и на бреющем, над самой землей, полете сбивает лакея, по приказу отца оттаскавшего ее за ухо – «за то, что невнимательно слушала госпожу учительницу на уроке хороших манер и получила замечание». Эти кровавые фантазии помогли ей пережить детство и не сломаться. Сейчас, будучи взрослым человеком, Тина сознавала, что определенный запас жестокости в ее душе с той поры остался – так же, как на теле человека, переболевшего шиайтианской серой оспой, остаются после выздоровления глубокие рубцы. Иногда, в драках, это прорывалось наружу (недаром ведь Хогерт Тейкаб увязался за ней после стычки с хулиганами в Кеодосе). В остальное время она старалась держать себя под контролем, и это ей удавалось – раз даже силарские тесты не выявили у нее никаких антисоциальных наклонностей.

Отца Тина в своем воображении ни разу не убивала. Вместо этого она просто уходила от него – молча, не оглядываясь, забрав с собой маму.

В маминой комнате, забитой флаконами и коробочками с лекарствами, сувенирными ковриками, объемными пейзажами в блестящих рамках, засохшими букетиками цветов, всегда было тепло и душно – та боялась сквозняков и не позволяла служанке проветривать.

– Я как старая, никому не нужная тряпка, выброшенная на помойку, – печально повторяла она, глядя на Тину затуманенными от слез глазами. – Наш господин, твой отец, уже несколько лет ко мне не приходит! Я вижу его только по воскресеньям, в зале приветствий. Тина, деточка моя… Если встретишь его в коридоре – скажи ему, что у меня болит голова, ноет сердце и отнимаются ноги, что я умираю… Запомнила, да? Мне без него так плохо… Я никому не нужна…

– Мама, ты нужна мне!

– Я совсем никому не нужна…

На мгновение Тине показалось, что в комнате находится только мамина оболочка и голос, а сама она где-то далеко, так далеко, что не дозовешься.

– Мама, я тебя люблю. Ты мне нужна, – не желая сдаваться, повторила девочка.

– Бедненькая моя… Когда-нибудь и с тобой так будет, в жизни иначе не бывает…

«Раз в жизни иначе не бывает – пропади она пропадом, такая жизнь!»

Спустя несколько лет она стала смотреть инопланетные передачи и обнаружила, что иначе бывает. Маму обманули. И не только маму, а очень многих… Так у Тины и появилась цель – сбежать с Манокара.

Мама умерла морозным зимним утром. Больше Тине некого было любить, она стала хмурой и замкнутой. «У этого ребенка глаза холодные, как у робота!» – проворчал однажды отец, обращаясь к своим женам, во время очередной церемонии в зале приветствий. Но через год Тина подружилась с новой одноклассницей, Гиртой Нектал (которую привез к себе из другого города дед после гибели родителей), и понемногу оттаяла.

Прошло три часа. Она пристально смотрела на экран с пустынным ледяным пейзажем (вершины холмов сверкали, отражая звездный свет, кое-где чернели кратеры, искрились языки инея на склонах), не поддаваясь желанию вскочить со стула и начать мерить шагами салон. Если Гонщик не вернется с Криола, она любой ценой прикончит Генлаора. Эта мысль не принесла утешения. Тине казалось, что она потеряет Стива – так же, как потеряла маму и Гирту Нектал. Потом пришли на память слова Кеммиарнея о том, что боль из прошлого может проникать в настоящее, когда совсем этого не ждешь, – не происходит ли с ней сейчас именно это? Тина выключила экран и откинулась на спинку стула, стараясь расслабиться. Прошло еще два часа.

Высокий человек в разорванном скафандре появился посреди салона внезапно. Пошатнувшись, схватился за край стола.

– Стив!

Щиток шлема пересекала ветвящаяся трещина, шланг от кислородного баллона болтался за спиной, выдранный из гнезда. Металлизированная ткань скафандра местами превратилась в лохмотья. Несмотря на это, Стив улыбался.

– Кто тебя так? – Тина помогла ему снять помятый шлем, когда он рухнул на диван.

– Автоматы. Стальные пауки величиной с тарелку, охраняют завод Руческела. Половину я перестрелял, половину переломал, но они успели задать мне трепку, – Стив вытер потное лицо, размазав грим. – Их там полно, то и дело выскакивали. Подожди… – Он умолк и поморщился, на скулах напряглись желваки. Потом глубоко вздохнул: – Все, заросло… Никак не научусь регенерировать без боли – нервы буквально бесятся и передают в мозг черт-те что. Смотри, это, по-твоему, похоже на оригинальные дезодоранты группы «N»?

Расстегнув нагрудный карман, он вытащил пригоршню мелких разноцветных предметов: розовые и зеленые бусинки, крохотные глянцево-черные лепешки, продолговатые желтые капсулы.

– Что это?

– Продукция завода. Дезодоранты там точно делают, но только в одном цехе, а в остальных – эту мелочь.

– Больше смахивает на таблетки.

– Сейчас узнаем.

Гонщик положил розовую бусину в анализатор и включил прибор. Через секунду на экране вспыхнул текст:

«Сахелотрамин, или „венерин сиропчик“. Синтетический наркотик. Капсула содержит 1 г указанного вещества желеобразной консистенции, в псевдожелатиновой оболочке. Употреблять не рекомендуется, опасно для здоровья! Изготовление, хранение и распространение сахелотрамина запрещено законом».

Зеленые капсулы содержали лумген, желтые – мейцан, черные – низоберьяк.

– Да у него там целый наркозавод… – справившись с удивлением, пробормотала Тина.

– Ага. Теперь ясно, где Руческел брал галлюциногены для своих служащих и мейцан для эксцессеров, – он сам же всю эту дрянь и производит!

– Производил.

– Производит. Генлаор очень ценит таких специалистов – он наверняка спрятал Виллерта, и тот продолжает из подполья руководить наркобизнесом. Стоит заглянуть к нему в замок.