Рэм, захлебываясь от восторга, глотая снежинки и прикрывая глаза от ледяных белых мотыльков, рассказывал Тари о Мемо Чарану. Очень просто, без затей, самое главное. Вот был чудесный человек, которого война не искривила и не заразила ненавистью. Вот был чудесный человек, внутри себя переборовший войну…

Они скоро добрались до места.

– Здесь раньше был музей… маленький такой. А потом помещения заняла призывная контора. На второй год войны контору турнули, явился штаб горно-егерского полка. Потом и этих куда-то на юг забрали, ну, ясно, там все стало хуже некуда, в газете писали что-то там «оборонительный маневр с перегруппировкой чего-то там». Еще писали: «Враг несет огромные потери». Блестяще! У нас тут народ смекалистый, прочитали все как есть на самом деле. А потом два увечных с фронта вернулись, и оба говорят: «Верно понимаете…»

«Это, наверное, когда мы Голубую Змею отдали. Или… какая теперь разница?» – лениво думал Рэм, обнимая Тари.

– …Затем тут долго помещение пустовало. Все ободрали, пол дощатый и тот на дрова пустили. А недавно слух прошел, будто ваши хотят здесь народный клуб устроить. Дом, ясное дело, реквизировали.

Рэм усмехнулся: власть в форте едва держалась. Ей бы устоять, а уж потом…

– Это, я думаю, случится не скоро.

– Одно хорошо: окна заколотили, в дверь врезали замок, а бродяг прогнали. Ну, сначала велели им говнище выгрести, а потом вышибли. Заперли. «Потом разберемся». Так что внутрь мы сейчас не попадем.

Рэм смотрел на дом, «козырьком» приложив к бровям обе ладони. Приноровив глаза к почти беспросветному снегопаду, он все-таки разглядел очертания палат Чарану. Дом и дом. Особняк провинциальной среднепоместной семьи. Сколько таких разорилось после реформ Регента? Пачками продавали имения, усадебные дворцы и городские дома… Впрочем, вон там, над фасадом, и впрямь видно гербовый щит с пятнами синей краски… А четыре колонны, держащие балкон над входом, украшены резными гроздями винограда – символом любви к премудрости, к «винограду словесному».

Рэм прислушался к себе: что он чувствует?

А ничего. Рожа мокрая, вот что он чувствует. Никаких высоких мыслей. Когда-то здесь жил величайший интеллектуал древности. Хорошо. Теперь сюда притопал комиссар Продбригады Рэм Тану. Тоже очень хорошо. И?..

И – пусто.

– Холодновато, – пожаловалась Тари. – И вьюжит.

Да, снегу прибавилось. Небесные дворники вовсю работают метлами, сметая зимнюю пыль с облаков.

– Подожди, – отвечает он. – Немножечко.

Рэм хочет сосредоточиться, но никак не выходит. Мысли расползаются, мысли прячутся по норам… Он благоговеет перед Мемо Чарану. Он благодарен Мемо Чарану… Стоп. За что?

И тут Рэм все-таки выхватывает правду из глубокой норы за хвост, будто охотничий пес.

Да, он благодарен Пестрому Мудрецу. За то, что в мутной суете войн, мятежей, интриг и реформ распустился цветок умственной вольности. Аромат его цветения оказался очень устойчивым: он плыл над землею веками, он пережил великих правителей и великие смуты. Когда-то, давным-давно, его почувствовал молодой историк Рэм Тану. А почувствовав раз, покорился ему навсегда Мало на свете вещей, равных этому запаху по изысканности, и ни одна не превосходит его…

Рэм поклонился палатам Чарану. Подошел к одной из колонн и поцеловал виноградную гроздь.

Какими глазами смотрела на него Тари!

Он легонько потерся своею ледяной щекой о ледяную щеку женщины. Обнял Тари левой рукой.

– Пойдем.

– Пойдем… – ответило ему эхо женским голосом.

Они шли домой в молчании. Небывало редкий зверь безмятежности бежал впереди них, то и дело оборачиваясь, заглядывая в лицо Рэму, ласкаясь о ногу пандейки. Им безумно повезло. Им досталась капелька счастья в том месте, где пустыня счастья, где дождь выпадает раз в год, и капли его не достигают песка, испаряясь от страшного жара.

– Не знаю, Рэм, смогу ли я когда-нибудь сказать тебе о любви. Что за время кругом! Какая тут у нас любовь… Кошмар один и никакой любви. У меня все внутри раздергано, раскровянено, все простыло. Но с тобой мне как-то спокойно. Ты… такой нормальный человек. Все кругом посвихивались, а ты нормальным остался. Вот как я тебе скажу: я буду тебе очень хорошим другом, я буду тебе самым лучшим товарищем… если только ты захочешь иметь при себе… ну, поблизости… такого товарища.

Такой день им достался, такой хороший, добрый и счастливый день, что Рэм не стал особенно раздумывать и ответил женщине попросту:

– Я захочу.

Она заулыбалась. Расцвела.

Когда они дошли до угла, за которым, шагах в двадцати, располагалась уездная больничка, Рэм остановил Тари.

– Поцелуй меня.

– Лучше дома. Губы-то мокрые, холодные…

– Поцелуй здесь.

Она положила мужчине руки на шею, притянула его к себе. Поцеловала с нежностью, благодарно приняла его ответ и долго не отпускала. Да и он не торопился. Некуда Рэму было спешить. Для него счастливый день завершился за несколько мгновений до поцелуя.