Стрелок из роты поддержки воздержался. Мол, он из ваших, из роты тяжелого оружия. Вам и виднее, спросить с него за обиды или пусть хиляет.

Остался Дэк. «Если он проголосует против Чачу, совет разделится поровну», – сообразил Рэм.

– Я не против Чачу. Я уже сказал. Но я желаю услышать, чего хотят другие, не вошедшие в совет, – сказал Дэк.

– Вот это по-нашему, по-революционному! Решайте дело по законам нового времени, товарищи! Он нас не гладил, и вы его не щадите, – прокомментировал Фильш.

Но кроме него, на Чачу держал обиду один лишь огнеметчик. Месяц назад Чачу дал ему в рыло, воспитывая за пререкания. Остальные высказались иначе: «Да плевать!». Или: «Он с нами под смертью ходил, не по-человечески выйдет в дерьмо его макать».

– Ладно, так и решим, – объявил Дэк. – Еще раз, всем, для ясности: ждем, пока ротмистр Чачу уедет со своим револьвером А потом сразу же, без разговоров, идем все к офицерской палатке. Быстро надо действовать. Заявятся новобранцы, а с их командой один или два офицера, тогда все станет сложнее… Есть еще вопросы?

– У меня, допустим, есть вопрос, – заговорил хонтиец. – Кто тебя, капрал Дэк Потту, назначил старшим в революционном солдатском совете? Почему ты взялся все решать и все итоги подводить? Между прочим, опыт революционной борьбы у тебя отсутствует, и я…

– Понятно. Я в главные не рвусь. Ежели кто против меня, живо выйду из совета. Говорите прямо, нормально я веду дела или кто недоволен?

Десять глоток издали одобрительные возгласы. Фильш воспротивился было:

– В этом надо серьезно разобраться, а не как сейчас… Товарищи!

Но Дэк не дал ему говорить:

– Значит, нет больше вопросов. Уходим отсюда. Не робейте завтра. Навалимся вместе и сдюжим, не сомневайтесь.

Рэм и Дэк возвращались к палатке батальона вместе. Шли молча, Рэм страшился думать о завтрашнем дне, а о том, чего боишься, болтать ни к чему. Но одну вещь он все-таки спросил у Дэка, притом спросил как у старшего:

– Ну, разоружили мы офицеров. Ну, сбежали отсюда. А потом, Дэк?

Тот не торопился отвечать. Помолчал, отворотясь, снял пилотку, поскреб макушку. Заговорил глухо, медленно, тяжело:

– Знаешь, Рэм… Мы летим в очень глубокую яму. Есть у меня мысли, как нам всем выжить, есть… Но ты готовься: на нас, дружище, надвигается какая-то черная громада. Я точнее сказать не могу. Просто я чую: вся наша война, все наши драки с южанами еще детскими играми покажутся, до того всех нас скрутит и перекрутит…

«Значит, все-таки чутье, а не расчет», – удовлетворенно подумал Рэм. Так, казалось ему, лучше. Барахтаться в глубокой яме, пусть даже неглупо барахтаться, подчиняясь этому самому чутью, – одно, а вот рассчитывать, кого унизить и кого убить, выбираясь из нее, как-то… некрасиво, наверное.

Устроившись на деревянной лежанке, Рэм одно драное солдатское одеяло положил под бок для мягкости, а вторым укрылся. Как хорошо! Комендант лагеря выдал им аж по два одеяла, истинная роскошь! Должно быть, ждал с передовой настоящий батальон, а не шестьдесят человек… Закрывая глаза, Рэм сказал себе: «Наверное, последний спокойный сон надолго вперед…» – и тут его накрыло.

Солдатский сон – черная пустота. Никаких сновидений. Никогда Просто ты заснул, а через мгновение тебя уже тормошат: вставай, боец, в гробу отоспишься.

– …Вот бабы. Есть бабы стильные, есть бабы красивые и есть бабы привлекательные. Когда видишь стильную бабу, у тебя появляется желание смотреть на ее одежду, на ее прическу… это я как бывший столичный парикмахер тебе говорю! Такую прическу можно отчубучить, ты только на нее смотреть и будешь. В общем, у стильных баб есть свой шанс тебя зацепить. Красивые бабы – повыше мастью. Их как ни одень, как им волосы ни уложи, а все равно вот ты ее увидел и хочешь любоваться ее лицом, ее телом. Не ухватить ее за жопу, заметь, а – любоваться. Она же красивая, а стало быть, вроде картины, только живая. Ну, ходит, разговаривает чего-то… Но круче всех бабы привлекательные. Они крепче забирают. Привлекательную бабу заметишь, и – все! – ты попался. Ты хочешь ее. Ты только и думаешь, как бы тебе ее разложить на постели. Больше ни о чем не думаешь. Ни любоваться там ею, ни на одежду-прическу ее там…

– Козел, ну до чего же ты пенек! Ты ж, брат, вообще ни о чем, кроме баб, не думаешь, вот сучий огурчик-то выискался, – нравоучительно заметил Толстый.

– Ну а чё? – возразил Козел. – Как на войне о бабах не думать? Война – она ж, массаракш, какая: жратвы мало, работы много, а баб нет совсем. Как тюрьма, только еще и пристрелить могут. И я не буду думать о бабах? Может, еще брому мне пропишешь, праведник?

Они стояли в батальонном строю, и справа, в нескольких шагах, комроты-2 уныло вперял взгляд в дочерна вытоптанную землю. Молоденький безусый прапорщик, он принял командование ротой, когда там было аж тридцать человек, восьмиствольные минометы, истребительно-противотанковые ружья, пулеметы… Это было десять дней назад. Теперь у него осталось четыре бойца и один пулемет. Трофейный. А на лице застыла маска печального удивления: «Как же так? За что оно так со мной?»