— Зимняя! — успокаивал его охотник.

Бабы брали краску, иголки, ленты, цапахи — бить шерсть. В обмен нанесли своего вязанья: цветных носков, рукавиц, поясов. Купец, прищуриваясь, мгновенно оценивал, ладен ли узор, а рукою тут же выщупывал, плотна ли вязка, и или брал, или возвращал назад. Со стороны казалось, что он играет, балуется, перебрасываясь товаром.

— Льну не продаете, мужики? Серебром заплачу! — негромко спрашивал купец.

Те мялись, нерешительно поглядывая на Тимофея. Язь, чтобы не мешать торговле, отошел в сторону. Выделанный лен, по закону, должен был весь идти в оброк боярыне, и потому продавали его хоронясь, из-под полы.

— Чегой-то мало нынце у вас товару! — притворно журил купец, приканчивая торговлю.

— Редко ездишь! — кричали ему.

— Бывай чаще, мы все тебе нанесем, никому больше!

— Река обсохла, эко забрались, не всякий год и заедешь! — возражал купец.

Отоварившись, селяне дружно помогли ему спихнуть лодью с мелководья и еще кричали вслед, прощались и благодарили. И только уж когда купец скрылся за излуком берега, пошли сожалительные замечания:

— А поди, знай, сколь оно стоит!

— Уж себя не омманет!

Баба, купившая алые выступки, теперь вязалась к Тимофею:

— Тимофей, ты знаешь новгородские цены-ти, почем таки выступки в Новом Городи?

— Ладно, Таньша, не журись! — остановила ее подруга. — Ему ить провоз стоит, да без выгоды кто к нам сюда заберетце!

— Гости! — хлопнул Язя по плечу один из мужиков. — Поведай-ко, какие новости в Новом Городи!

Тимофей не стал отказываться. Он и тетка, и другие два хозяина, и бабы — почитай всей деревней — пошли к соседу. Заполнили всю избу. Хозяйка поставила на стол деревянное блюдо с калитками, огурцы, масло. Нацедила пива из глиняного горшка с носиком и затычкой. Дед Ондрей, до прихода мужиков вязавший сети, поздоровался, но за стол не сел, продолжал вязать, объясняя вполголоса внучонку:

— Вот едак клешицей продернешь и добро, а когда низом пустишь, не свяжетце!

Так же вот и Язь учился когда-то у этого самого деда. Он хотел было напомнить, но не успел.

— Тимоха, забыл, поди, как сети вязать? — сам напомнил дед.

Выпили. Закусили огурцом. Тимофей разломил горячую вкусную калитку с просяной кашей.

— Ну, чего, Тимоха, привез, сказывай! — подторопили его мужики.

— Как там Москва?

— Бают, воевать собралисе?

— С войной погодить надоть! — подала голос хозяйка от печи. — Репу еще не собрали. Репу соберем, тогда можно воевать!

— Врут ли, правду молвят, что литовскому королю хотят задаватьце?

— А нас в ляцкую веру крестить?

— Не, ето нет!

— Ну, нам все едино…

— Война-то пойдет, через наши места покатитце! Не разорили бы вдосталь!

— За болотами отсидимсе…

Спорили, пересуживали, а все казалось даже и самому Тимофею, будто понарошку это, так здесь далеко ото всех, — и от Москвы, и от Литвы. И разговоры скоро перешли на свое, домашнее. Каков урожай, резать ли быка, кто из баб больше собрал брусницы…

— Я шесть баранов забил, хватит ле на зиму? Сигов уловил, да…

— Окунь осенной пошел, в саки имать хорошо!

— Мы на озере окуней, да плотиц, да щук ловим.

Поясняли Тимофею, как постороннему. Хозяйка в очередной раз наливала пива. Дед запел несильным голосом с хрипотцой старину, продолжая плести сеть:

Eак во стольном городи, во Киеви, ?той у ласкова князя, у Владимера, Cаводилось пированьице — поцестен пир.

?той про всех князей-бояр толстобрюхиих, ?той про всех гостей-купцей богатыих, ?той про всех крестиян да православныих, ?той про сильныих, могучиих богатырей…

Oимофей за всеми этими хозяйственными разговорами почувствовал вновь, что он отрезанный ломоть, и, посидев еще немного и вспомнив, что завтра ему в дорогу: «Не проспишь зори вечерней, проспишь зорю утренну», собрался домой. Тетка ушла еще раньше и уже приготовила ему место на хозяйской деревянной кровати, застелив взбитый сенник чистым рядном и накрыв его сверху духовитой овчиной.

Тимофей спал и чувствовал себя мальцом. Так же в трубе жаловался ветер, так же стонал домовой, ворочалась корова в хлеву. Только он был ростом до стола и дальше Дмитровского с его каменной церковью, что казалось ему громадной, не ведал он мира, и некому было завидовать, не перед кем унижаться тогда.

Было темно и рано, но тетка уже затопила и осторожно побуживала Язя:

— Тимоша, пора! Демид прогневаетце!

Она и сама побаивалась Демида, так как по болезни мало напряла, и потому не хотела лишних покоров из-за племянника.

Чуть светлело небо и звезды начинали бледнеть, когда тетка перекрестила Тимофея и дала ему в руки кулек с теплыми подорожниками. В полдень он уже выехал из Дмитровского, спрятав за пазуху грамотки и затвердив поручения Демида, а утром третьего дня подъезжал к Новгороду.