Жозеф Маруа встал, открыл буфет и налил себе стакан шерри. Элизабет была удивлена услышанным, но отнюдь не успокоена.

— Год пройдет быстро! — сказала она.

— Одно ясно как день — нам придется считать каждый су! — отозвался супруг.

Эрмин на цыпочках вышла из кухни. Она прекрасно понимала, что это значит лично для нее — чета Маруа не станет ее удочерять. С тяжелым сердцем девочка направилась к монастырской школе. Прекрасному сооружению были нипочем капризы погоды, будь то снег, дождь или солнце.

— Мне так хочется иметь семью, настоящую семью! — пожаловалась она самой себе.

Сестра Викторианна позаботилась о том, чтобы у девочки был свой ключ. Раз в неделю Эрмин проветривала все классы. Но ей не хотелось закрываться в четырех стенах. Девочка прислонилась спиной к массивной деревянной колоне, поддерживавшей балкон.

«Где мои родители? — думала она. — Я уверена, что они еще живы. Я вижу их во сне. Наверное, они живут далеко отсюда, ближе к северу. Почему они не приезжают за мной? У всех на свете есть отец и мать. Даже у меня!»

Эти вопросы давно мучили девочку, но ответов она не могла ни от кого добиться.

— Ты сирота, — говорила сестра Викторианна. — Мы тебя вырастили. Не жалуйся, монастырская школа стала тебе домом. Разве лучше было бы расти в сиротском приюте в Шикутими?

— Когда вырастешь, все узнаешь, — отвечала на расспросы девочки Элизабет.

Монахини, и в особенности первая настоятельница сестра Аполлония, просили ее не рассказывать Мари-Эрмин о том, при каких обстоятельствах она появилась в поселке.

— Было бы жестоко рассказать ей правду, — повторяла сестра Аполлония. — Нужно подождать, когда она вырастет.

Удивительно, но при девочке никто из жителей Валь-Жальбера не обмолвился и словом о ее происхождении. «У них и без того дел хватает», — любил повторять Жозеф. Большинство мужчин помногу часов работали на фабрике; те же, кто занимался коммерцией, не тратили время на разговоры с детьми. Что до женщин, то у них было столь многочисленное потомство (многие рожали почти каждый год), что размышлять о происхождении девочки, найденной в годовалом возрасте на монастырском крыльце, было их последней заботой. Сестры же молчали из милосердия и соображений благопристойности. И только дети временами наивно спрашивали:

— Скажи, Эрмин, а кто твоя мама?

Девочка, понурив голову, отвечала так:

— Я ее не знаю. Но однажды она придет за мной!

Из-за деревьев, окружавших монастырскую школу, появились Симон и Арман. Эрмин побежала к ним.

— Вы уже знаете новость? Фабрика закрывается! — объявила она. — Но Жозеф будет работать.

— Конечно, я знаю, — отрезал Симон. — Я читал объявление.

У Армана была поцарапана щека, на коленке штанов красовалась дырка.

— Где ты успел пораниться? — со вздохом спросила Эрмин.

— Играл возле железной дороги, — весело ответил мальчик. — Посмотри, какой я нашел болт!

Девочка пожала плечами. Арман собирал целую коллекцию ненужных вещей и хранил их в картонной коробке.

— Идемте домой, время для полдника! — позвала она мальчиков.

Эрмин вдруг остро захотелось поскорее увидеть Бетти, которая всегда была с ней ласкова, а потом уединиться в гостиной, где стояла ее кровать. Там, на маленьком столике, она оставила портрет сестры Марии Магдалины. Эрмин помнила и любила покойную. И знала, что никогда ее не забудет.

Валь-Жальбер, 13 августа 1927 года

Над поселком прокатился вой фабричной сирены. В течение многих лет она задавала ритм жизни образцового поселка, построенного по задумке Дамаза Жальбера. Все — от годовалого малыша до самого старого рабочего, от девочки до бабушки — привыкли к этому назойливому зову, который, начавшись робкой тихой нотой, быстро набирал силу и заполнял собой всю долину. Однако сегодня вечером многим показалось, что гудок прозвучал как душераздирающий крик, бесконечная жалоба с мрачными отголосками… Была полночь.

Жозеф Маруа крепко сжал руку жены. Они сидели за кухонным столом. И хотя рабочему повезло на целый год сохранить за собой место на фабрике, он не скрывал своей грусти.

— Бетти, послушай! Наша целлюлозная фабрика закрывается навсегда. Нас предупредили, что о закрытии объявят с помощью сирены. И все-таки у меня мороз продрал по коже при этом звуке! Восемьдесят семей остались без работы. Скоро поселок опустеет, как дырявое ведро. Они уедут, и я их понимаю. На гидроэлектростанции близ Альмы набирают людей, и бумажная мельница в Робервале тоже…