Шрифт:
Благопристойные господа и нарядные дамы поеизгивали у картин, умиленно любовались тонко выписанными коврами, халатами, орнаментами.
Широким, легким шагом Гаршин устремился к выходу. Гладкий, как лед, паркет искрился под ногами. В висках бились лермонтовские строки:
Как часто, пестрою толпою окружен, Когда передо мной, как будто бы сквозь сон, При шуме музыки и пляски, При диком шепоте затверженных речей, Мелькают образы бездушные людей, Приличьем стянутые маски…Вокруг творчества Верещагина разгорелся жаркий бой.
«У нашего художника всего громче звучит нота негодования и протеста против варварства, бессердечия и холодного зверства, где бы и кем бы эти качества ни пускались в ход…» — гремели с газетных страниц стасовские слова.
«Верещагин — явление, высоко поднимающее дух русского человека», — восторженно писал Крамской.
Мусоргский сочинил музыкальную балладу «Забытый» и посвятил ее автору картины.
Царь Александр II, осмотрев полотна Верещагина, отказался их купить.
Намек был ясный. Художника начали травить.
Низкопоклонники и дельцы называли Верещагина изменником. Холуи и клеветники обвиняли в клевете на русскую армию. Иноземцы, состоящие на царской службе, упрекали в антипатриотизме. Цензура запретила воспроизводить в печати картину «Забытый», потребовала снять посвящение художнику с нот баллады Мусоргского. Первое издание — с посвящением — уничтожила полиция.
Взбешенный Верещагин сжег три замечательные картины туркестанского цикла — «Забытый», «У крепостной стены. Вошли!» и «Окружили, преследуют».
Это не был жест отчаяния. Это был протест. «Я дал плюху этим господам», — сказал художник Стасову.
Лермонтовские строки бились в висках:
О, как мне хочется смутить веселость их И дерзко бросить им в лицо железный стих, Облитый горечью и злостью!..Впечатления от выставки заполняли Гаршина, рвались наружу. Он привык писать матери. То, что потрясло его, не укладывалось в письмо. Мысли о выставке жгли, как раскаленные угли. Гаршин сел за стихи.
…Их осталось мало — русских солдат в чужой пустыне. Но они сражались. Валились с ног от ран, от изнеможения — и сражались.
…Толпы господ и дам нарядных бродили по выставке, подносили лорнеты к глазам, восхищались: «Какая техника!»
Комариным писком звенела в ушах пустая светская болтовня. Банальные реплики казались еще /икчемнее здесь — перед лицом глядевшей с картин неизмеримо глубокой правды. Пошлость, лицемерие, ложь. Он был обязан бросить им в лицо облитый горечью и злостью стих. Гаршин писал:
«Ах, милая, постой! Regarde, Lili, Comme c'est joli! [1] Как это мило и реально, Как нарисованы халаты натурально». «Какая техника!» — толкует господин С очками на носу и с знанием во взоре…И сразу в гневном противопоставлении вырвалось из сердца наболевшее, мучившее:
…Не то Увидел я, смотря на эту степь, на эти лица: Я не увидел в них эффектного эскизца, Увидел смерть, услышал вопль людей, Измученных убийством, тьмой лишений…1
Смотри, Лили, как это красиво!
Смерть, вопль, убийство, лишения — так вырастает тема войны. Войны ненужной, несущей народу страдания неисчислимые.
А они — русские люди, солдаты? Они, как всегда, мужественны и просты.
Гаршин кончил стихотворение пророческой угрозой:
…Стенания детей, Погибших за тебя среди глухих степей, Вспомянутся чрез много лет, В день грозных бед!В этом раннем стихотворении юноша Гаршин определил свое отношение к войне. Он не касался характера войны, но он знал: война — это страдания, убийство, смерть. Гаршин не верил баталистам, писавшим «красивую войну». Он поверил Верещагину. Он был против войны.
ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ
…Всеволод шел Летним садом. Зима загостилась — стоял май, а снег только начал таять. До выпускных экзаменов — три дня. Всеволод мечтал — сдать, сдать… Еще месяц, и он свободен. Трудный месяц — тринадцать экзаменов. А потом?.. В университет запрещено. В Медицинскую академию запрещено. Остается Горный институт — все-таки ближе к природе, чем Институт путей сообщения. Сдать… сдать… пансион невыносим больше. Мать, наверное, волнуется не меньше его, шепчет: «Всева, Всева…»