Красноречием Гриня никогда не отличался. А при виде чалой и вовсе немел, застывая наподобие монумента на площади 3-го Эдиктария в Ятрице. В конце концов, он набрался смелости: краснея и запинаясь, признался в любви предмету своих воздыханий.

Чалая смерила героя оценивающим взглядом. Подмигнула:

— Что, извелся весь? Ну валяй. Я не против.

И недвусмысленно развернулась к отроку крупом.

Гриня оторопел. Он-то рассчитывал, что чалая в лучшем случае выслушает его заикающийся лепет до середины. А тут-вдруг… сразу… К столь бурному развитию событий он был не готов. Даже в самых дерзких мечтах Гриня воображал любовь совсем иначе.

— Эй, заснул? Я жду!

Чалая игриво хлестнула его хвостом по груди.

Эту феерию страсти он запомнил на всю жизнь. Домой Гриня вернулся под утро, измученный и счастливый. На губах его блуждала глупая улыбка. С ней он заснул, с ней и проснулся к полудню. И сразу, забыв о завтраке, помчался к любимой.

Его встретил не взгляд — копье с жалом из равнодушного недоумения.

— Малыш, ты рехнулся? Думаешь, я свяжу жизнь с рогатым уродом?! Скачи отсюда, дурилка. Захочу — сама позову. Нет, не завтра. И не послезавтра. Забавный ты… иди-иди, козлик…

Низвержение с небес в бездны преисподней — страшная штука. Он к любимой — всем сердцем, всей душой. А она… Ее, оказывается, интересовала отнюдь не его душа. Совсем другая, вполне определенная часть тела, которая у козлов, по слухам, грандиозней, чем у самых могучих китоврасов. Живая игрушка, милый уродец, с которым можно крутнуть хвостом налево, а потом отогнать, как муху-надоеду. Вот и вся любовь.

Смешные — это те, над кем смеются.

Хотелось утопиться. С размаху воткнуть себе в грудь что-нибудь острое. Раз и навсегда прекратить эту боль, по сравнению с которой телесные страдания — ничто. Наесться грибницы нетопырника: от нее, говорят, сперва вырастают крылья, унося в ночь, в беззвучные сполохи зарниц, а потом крылья подламываются, зарницы гаснут, оставляя лишь вечную тьму. Гриня скакал прочь от табора, в степь, без дороги, куда глаза глядят. Он мчался долго, а когда стемнело, и окровавленное солнце поглотила черная пасть горизонта, упал без сил.

Могучее тело сотрясалось от рыданий.

Юноша сам не заметил, как уснул.

Разбудила его докучливая мошкара. Оказалось, что заснул он в сырой низине, кишевшей гнусом. Отплевываясь, отмахиваясь руками и хвостом, Гриня бросился наутек, вскоре оказавшись на столбовой дороге. Где и прибился к бродячим коробейникам, твердо решив никогда не возвращаться в табор.

Семь месяцев он гулял с новыми приятелями от города к городу, от села к селу, навьюченный коробами и тюками с товаром. Насмотрелся, пообтерся среди людей. Однажды понял: он для коробейников — дармовая рабочая сила, говорящая лошадь с рогами. Тогда-то Гриню и сманила бандерша заведения «Бабильонская Блудница», предложив место вышибалы.

Новая жизнь Григорию понравилась. Работа непыльная: одного вида китовраса хватало, чтобы записной хам раздумал обижать девочек. Копытами отделает — ладно, ручищами задавит — полбеды, но ведь еще и на рога поднимет, к-козлина! Грубияны не знали, что грозный вышибала — существо мирное и даже стеснительное. Короче, Гриня был доволен, бандерша счастлива, девочки в защитнике души не чаяли, а городская жизнь прямо-таки завораживала китовраса пестротой и непостижимостью! Жаль, Доступные Сестры вскоре положили глаз на рогатого. Усталость и наплыв клиентов не были им помехой. В свободное время то одна, то другая зачастили к Грине. Поначалу он смущался и робел, однако всякий раз уступал пылкому натиску. Дальше вошел во вкус. Исхудал, спал с лица; шерсть перестала лосниться, свалявшись колтуном. «Долго не выдержу, — вздохнул бедняга. — Эти и мертвого поднимут, и живого уложат…»

На следующее утро он потихоньку накидал копытами из города.

Пока насмерть не заездили!

Близ Фергонца его ловили работорговцы-мустангеры — китоврас на невольничьем рынке стоил больших денег! — но Гриня порвал с десяток лассо, ломанулся в лес и ушел. До осени обретался с лесорубами: деревья валил наравне, бревна таскал за троих. Относились к нему с уважением. Сила у лесорубов ценилась, а силушки Григорию было не занимать. Однако, едва пришла пора расчета, старший платить отказался.

— Прожрал ты, паря, весь свой заработок, — угрюмо сообщил он.

Гриня не знал, сколько он «прожрал» и сколько заработал, но очень расстроился. Обычно тихий, он вдруг осерчал, надвинулся на старшего. Краем глаза заметил, как остальные берутся за топоры. И только плюнул в сердцах.

— Ладно, держи от щедрот. Помни мою доброту! — старший швырнул ему под копыта горсть мелочи.

«Вернуться в табор? — с горечью думал китоврас, выбираясь на тракт. — Хватит, набродился по миру…»

К вечеру он чуть не завербовался в армию. В придорожной таверне Гриня столкнулся с сородичем. Сородич щеголял в кожаной попоне, густо расшитой металлическими бляшками. На поясе, что охватывал человеческий живот китовраса, висели меч и кинжал. В углу грудой валялись кираса, шлем, лук и колчан со стрелами.

— Айда к нам, не прогадаешь! — горячо убеждал Гриню серый в яблоках вояка, подливая вина в оловянную кружку. — Отдельный эскадрон разведки и фланговой поддержки! Из одних наших. Только ротмистр — человек. Но, считай, тоже наш, тот еще жеребец! За своих — в огонь и в воду. Жалованье хорошее, харч от пуза… А у тебя, брат, еще и рога! Считай, дополнительное вооружение. Да тебе сам Вечный Странник велел — к нам!…

Гриня кивал, завороженный посулами и блеском металла. Выпитое вино шибало в голову. Хотелось подвигов и славы. Но тут серый в яблоках допустил оплошность. Он начал увлеченно расписывать подробности какого-то кровавого сражения, и Гриня удрал на двор: блевать. Драться он, как говорилось раньше, не любил. И в армию идти раздумал. С вином, выпитым впервые, он свой кураж никак не сопоставил. А зря. Известно ведь, что китоврасы буйны во хмелю. Хорошо еще, что выпил немного.