Нет. Цыган в цирке тоже далеко не был ребенком, а чудеса левитации демонстрировал. Да и мастер на стройке, наверняка, не детскими словами желание высказал. Хантер недоуменно посмотрел на художника. Он все понял. Виноват был художник. Он высосал этот камень без остатка.

— Ты??! Что ты сделал???

— Я все исправил, только и всего..

— Ты выжал его до капли идиот! На что? На что ты его истратил?

— На то, чтобы ничего этого не было…

Хантеру ударила кровь в голову. Он так долго шел к этой цели, он лелеял в сердце мечту стать императором. Пошел на прокол реальностей, рискуя провалиться в небытие. Убил подстерегающего его киллера. И вот он здесь. В этом оторванном от реальности доме, и у него нет пути назад. Нет, он, конечно, может какое-то время продержаться прежде чем умрет в этой мышеловке. Шурави говорил, что дом существует лишь благодаря человеку. И все это время Хантер думал, что Шурави просто не хотел открыто говорить про камень. Но теперь камень мертв. И именно человек является причиной, что дом еще существует в разрыве, как и существует сам разрыв. Обтекая, обходя инородное тело, он не в силах срастись обратно, залечить рану. Что ж, по крайней мере, Хантер выполнит свой долг, то ради чего был послал.

Он шагнул к художнику. Тот не двинулся с места, хотя не догадаться о намерениях Хантера мог только слепой.

— Ты понимаешь?…

— Делай, что должен, — ответил художник.

Ночью Клавдия Ивановне стало плохо, она проснулась от того, что её сердце забилось часто-часто, как перепуганная птица в силке. И она пошла на кухню выпить валерьянки. Но валерьянка помогала слабо. Сердце никак не хотело успокоится. И Клавдия Ивановна пролежала до утра без сна. А утром она, как обещала Семену, погладила его рубашки и понесла. Минут пять она безуспешно стучала в железную дверь. Никто не открывал. И даже к двери не подходил. Да, что же это такое? Не мог Семен без рубашки никуда уйти, у него их всего две было. И дома он ходил в майке. Остальные рубашки все давно изорвались. А новые, он себе не покупал. Было не на что, и не зачем. Её сосед был из той породы непризнанных гениев, которые работали и творили, как они сами говорят, для будущего, а материальные благи их не интересовали. Не так, чтобы совсем, жить то надо было на что-то. И тогда Сеня шел халтурить, как он говорил, и расписывал то сельские клубы, то какие-то плакаты делал. После халтуры он всегда приходил к Клавдии Ивановне с цветами и подарками, и давал ей денег. Она сначала отказывалась, а потом стала брать. Потому, что Семен опять превращался в затворника и писал свои картины, никому и никогда не показывая. И писал их до тех пор, пока у него не кончались деньги. И тогда он приходил занимать деньги у соседей. Кроме Клавдии Ивановны ему никто не занимал, боялись, что пропьет и не отдаст. Но тетя Клава точно знала, что Сеня больше не пьет. Пил, да. Дебоширил, да. Но тогда он жил с Ирочкой и с дочкой Настей. А когда они ушли, он совсем потерял интерес к жизни, и кроме работы ничем не занимался. У него даже друзей не стало. Собутыльники утратили к нему всяческий интерес. А соседка Клавдия Ивановна стала как мама, которая ему не только денег занимала, но и кушать иногда готовила, и стирала. В общем, жалела его. юродивого. Только вот, что картин он ей не показывал, что обижало Клавдию Ивановну очень. Она даже пару раз хотела разругаться с Семеном и все ему высказать. Но проходило время, и прощала ему эту странность и не настаивала больше. Лишь однажды мельком подсмотрела под тряпкой закрывавшей холст, и была удивлена, что там был обычный, красивый пейзаж в духе Левитана. А ничего нет такого прочного или ужасного как она себе представляла.

Через полчаса Клавдия Ивановна опять пошла к Семену и постучалась. И опять никто не ответил. Тогда она позвонила ему по телефону, и отчетливо слышала стоя у дверей, как звенит в квартире Пихтова телефон, и никто не подходит к трубке. И она поняла, что случилось что-то страшное. Тогда она вызвала милицию и скорую. К обеду приехали и те и другие. Милиция вызвала слесаря из ЖЭКа. И тот еще полчаса пилил дверь болгаркой. Когда дверь сдалась. Все дружно завалили внутрь.

Господи! — Клавдия Ивановна всплеснула руками. Как он усох то! Блаженный, ей Богу блаженный! С такой чистой и светлой улыбкой на лице, словно наконец-то обрел счастье. Семена увезли. Милиция поинтересовалась у Клавдии Ивановны насчет родственников покойного. Но где проживает бывшая жена с дочерью, гражданка Ишикова не знала. И есть ли у него родители и другие родственники понятия не имела, Пихтов был приезжим и никаких адресов ей не оставлял. Тогда сотрудники поручили Клавдии Ивановне до выяснения обстоятельств, присматривать за квартирой. И обязательно поставить новый замок. Но слесарь ЖЭКа, которому Клавдия Ивановна хотела дать денег на замок уже ушел. А оставлять квартиру открытой она побоялась. Пока съездит на рынок за замком, местная алкашня все вынесет. Хотя, честно говоря, выносить кроме картин было особо нечего. В квартире стоял давно устаревший поломанный телевизор, старенький холодильник «Саратов», радиола, стиральная машинка советских времен и газплита, установленная еще при строительстве дома в начале шестидесятых годов. Но все же…все же…У Семена было много книг, практически вся стена в зале из книг. Но кому они сейчас нужны? Если даже макулатуру нынче никто не собирает? И тогда Клавдия Ивановна решила спасти все сама. Перенести все картины ровным и плотным рядом уставленные вдоль стены временно к себе, а потом уже поехать на рынок за новым замком. И вот она вытащила из полки одну, но это оказался пустой холст, потом другую.

Да, что за черт? Третью. И пришла в замешательство. Это все были пустые холсты натянутые на подрамники. Без намека на краску. Да где же? Да как же такое может быть? И тогда ей в голову пришла совершенно дикая мысль: «Семена убили из-за картин. Ночью их все вынесли и поменяли на пустые». Но если вынести — мысль была правильная, логичная. То кому могло понадобиться заносить пустые? Нет. Совершеннейшая глупость. Призналась сама себе Клавдия Ивановна, и стала перебирать все холсты подряд. И совсем уже было отчаялась найти хоть одну. А когда нашла. Тут же присела на старый скрипучий диван.

На картине изображалась её дочь, ей девочка, погибшая в аварии много лет назад. Она сидела на пуфике в ночной рубашке и читала какую-то рукопись. За ней на заднем плане был без сомнения изображен громадный книжный шкаф, что в квартире Семена. На полу отражалась тень кошки.

— О! Господи! — Клавдия Ивановна разрыдалась. Ей все стало понятно. И то, почему Семен нежно относился к ней как к матери, и цветы дарил. Он давно и безнадежно любил её дочь. И вот сейчас эта картина стала для Клавдии Ивановны его последним и самым дорогим для неё подарком.

Май. Тополя, цинично плевались клейкими оболочками почек, словно деревенская шпана лузгала семечки, приехав на разборки в город. Но в воздухе стоял их чистый, пьянящий аромат. Аромат, пробуждающейся после долго сна природы, что даже дворники, матерившие по осени беспрестанно падающую листву, мели клейкие листочки как-то особенно жизнерадостно и лихо. А если и ворчали, то скорее по привычке, для порядка.

Дежурство в этот теплый и солнечный весенний день у Мухина проходило спокойно. Работы особой не было. И Валерий Николаевич подбирал хвосты, доделывал анализы по прошедшему случаю. Аутопсию. А после обеда привезли клиента. Изможденное какое-то вымученное лицо со странным благостным выражением. Какое бывает у людей которые долго болеют. испытывая невыносимые мучения, которые не снимают даже наркотики. И лишь смерть дает избавление от боли. Вот тогда-то и появляется это просветленное выражение. Отмучился. Рак, скорее всего, подумал Мухин.

— А почему к нам привезли?

— Так это…покойник один жил, — отозвался санитар Коля, который как всегда был в курсе всего, — Отчего умер неизвестно. Соседка утром постучалась, а он не открывает. Пока то, да се… дверь вскрыли.

— Понятно.

Мухин натянув перчатки взялся за большой секционный нож….И через пять минут рассматривал возрастные изменения. Общее истощение организма. Печень — да…покойный употреблял, хорошо употреблял в свое время, но не сейчас… Легкие тоже…курил, но видно давно бросил, что успели очиститься. И никаких раковых опухолей и даже намека нет. Ошибся. А вот сердце. Сердце Мухина озадачило. Обычно инфаркт выглядит как серое пятно омертвевших тканей. Если старый бывает рубец, как в том фильме: «А у моей-то рубец в два пальца, инфаркт микарда». Но здесь же, сердце было серое все целиком, без намека на хоть маленький уцелевший участок. Практически камень, а не сердце. Что же он мог такое пережить? — спросил сам у себя Валера.

— Что писать Николаич? — спросил Коля, стоящий рядом с журналом регистрации.

— Пиши, обширный инфаркт. Никакого криминала тут нет.

— Угу…

Зазвенел мобильник.

— Коля возьми трубку, ответь, что я занят.

— Ало?

— Котик, что бы ты хотел сегодня на ужин? — зажурчал в трубку мягкий женский голосок.

Коля покраснел и откашлялся в трубку:

— Это Николай..

— А…Коля? Что там мой супруг занят?

— Ну …да…Перезвоните минут через двадцать.