— Кис-кис-кис! — позвал Семен кошку. Но она на его призыв не ответила. Так и сидела, повернувшись к человеку полосатой спиной.

— Кис-кис-кис! — повторил Семен и сделал первый шаг. Нога в тапке попыталась скользнуть ниже, и, теряя опору, Пихтов упал па пятую точку, раскинув руки, и распластавшись как препарированная лягушка на разделочной доске. Страх охолодил грудь и тонкими иголочками стал покалывать в подушечках пальцев. Твою мать! Еще сорваться не хватало? Он быстро представил себе, как его тело ухнет с крыши в туман и будет падать, и падать, бесконечно долго падать в пространстве лишенном дна. Это нам надо? Это нам не надо. А надо спасти бедное животное. Он просто не мог допустить, чтобы ни в чем не повинное животное погибло, потому, что очень жалел и любил животных, так часто страдающих по вине человека.

— Иди сюда, дуреха, — ласково позвал он кошку, подползая к ней на заднице. Но кошка на ласковое имя «дуреха» не отзывалась.

— Муська! Иди ко мне! — крикнул тогда Пихтов, и Муська разом повернула сначала ушки, а потом и голову к Семену.

То, что это кошка, а не кот Пихтов больше не сомневался, он вот как-то даже не заглядывая животным под хвост, мог отличить самку от самца. По едва заметным отличиям в движениях, по выражению глаз и мимике, четко видел нежная и грациозная эта кошка, или своенравный кот. И вот сейчас, когда взял, наконец, кошку на руки, чуть не расплакался от жалости к ней. Какие-то изверги так туго перевязали кошку веревкой под мышками и через шею, что она еле дышала.

Хантер пробыл в 305 кабинете ровно пять минут. Окинул взглядом полицейского с мятыми гармошкой погонами, и перепуганного худосочного азиата с наручниками на тонких кистях. Выслушал пространную речь дознавателя, что этот азиат и есть убийца, и ни слова не говоря, вышел.

На улице около ОВД к нему подошел посредник.

— Вот видите! — обрадовался тот, — Посмотрели?! Убедились? Все хорошо? Позвоните пожалуйста сейчас же своим …э-э-э…. Пусть они отпустят Коленьку.

— Да, да! Все замечательно! Пойдемте вон туда, на лавочку, — Хантер, ласково поддерживая посредника за локоть левой рукой, увлек его за собой, — И все обсудим.

Сидоров насторожился, и как-то опешил от внезапно доброго отношения. Но пока они шли до лавочки, которая располагалась через дорогу в скверике у гостиницы «Москва», бдительность его несколько притупилась. И он стал наглеть на глазах, требуя компенсацию за моральный ущерб ему и его ребенку. Но в ответ, Хантер так рассыпался в любезностях, и уверениях, что компенсирует ему ущерб сверх всяких ожиданий, что посредник всерьез озаботился какую сумму запросить. И пока нолики в голове Сидорова умножались и прибавлялись, они до лавочки и дошли. А когда они присели, нечто грубое, железное, твердое уперлось в бок посредника, ломая самим фактом своего существования все иллюзии.

— Вот, Он! — Хантер достал из внутреннего кармана плаща фото бритого наголо киллера, и положил посреднику на колено, — передайте это фото ментам! Если у них вдруг видео с камеры пропало внезапно. А чебуречника с базара мне подсовывать больше не советую.

И Хантер резко поднялся, собираясь уходить.

— А как же мой сын? А деньги? Помогите! Уб… — попытался заорать посредник, но тут же захлопнул рот, от быстрого и точного удара в солнечное сплетение. Он медленно заваливался на лавочке на бок, с напрасно раскрытым ртом, не способным сделать и глотка воздуха. В это время Хантер быстрым шагом уже переходил через дорогу. Он торопился вернуться назад в нору Шурави и дочитать все документы до конца. У него уже были кое-какие мысли относительно того, что искал Шурави проводя раскопки в подвале магазина «Pucha». Это был без сомнения камень в форме человеческого сердца, известный в этой реальности как «философский камень», и по древним легендам реальности Хантера «капля желаний» — пра-материя, первое вещество, созданное Богом, а вернее овеществленное желание Бога. И как первое желание, обладающее просто сказочными возможностями и божественной силой. Старая цыганка увидела в камне лишь одно свойство из бесчисленного множества и догадалась совместить с другими предметами, это свойство усиливающее, пробуждающее его к действию. Ладно. Пусть цирк размещался именно на этом месте. Пусть камень неизвестный вор выкинул где-то поблизости. Но под строительство дома рыли котлован. И всю землю вывозили. Камень не мог остаться там. Не знать этого мог только глупец или несмышленый младенец. Однако Шурави настырно копал. Он был уверен, что камень до сих пор в этом месте? Но позвольте спросить, а на чем основывалась эта его уверенность? У него, что был какой-то прибор?

Со всем эти нужно было безотлагательно разобраться. И Хантер понимал, что ответы на все его вопросы по-прежнему лежат там. В коробке с надписью «Крокет» среди вороха старых газет.

— Бойцовский кот.

— Бойцовский клуб, а бойцовый кот, — поправил собеседника Валерий Николаевич, сидя на подоконнике, взобравшись на него вместе с ногами, и выпуская дым в приоткрытое окно. Подоконник был широкий, построенный вместе с домом много лет назад, когда квартирный вопрос решали с размахом и Сталинки еще в Хрущевки не превратились. Гостеприимный такой подоконник получился, почти как хозяин. При желании Мухин мог бы на нем, и поспать, вытянувшись рядом с котом, который часто грелся на солнечном подоконнике. А, если хозяина с котом согнать, то место хватило бы и для габаритного гостя, давившего задом кухонную табуретку.

— А ты прав Боб, вот стал тебе про киллера рассказывать, и сходство заметил. Бойцовый кот капрал Гаг и киллер Саша. Вроде Саша профессионал, но что-то такое есть в глазах, неопределенность какая-то, неуверенность. Чертики так и прыгают. Выдернули его из 90ых годов, к нам сунули, цели показали и вперед. Вот парень и растерялся.

— Сядь Муха за стол, не маши крыльями под окном, дым все равно сюда сквозняком тянет, а тебя просквозит, простынешь, — сказал Боб, давя свой окурок в пепельнице на столе. Пепельница стояла рядом с тарелкой гостя, на которой кучкой громоздились рыбьи кости. Судя по челюстям с зубами, этот пазл был недавно рыбьей головой.

— Мне и тут нормально, — отозвался Мухин, напоминающий не муху, а скорее кузнечика с острыми коленками, выпирающими из домашнего трико, — Вот и не знаю, что мне теперь делать Боб….

— Не знаешь что делать, не делай ничего.

— Но как же, Берик? Его же вытаскивать надо.

— Тебе его не вытащить, — грустно, но как-то отстраненно ответил Боб, более известный прихожанам как отец Василий. Надо сказать, что глаза у него давно уже стали грустными и какими-то больными, хотя улыбался он довольно часто, и встрече со школьным другом был всегда рад. Только глаза его радоваться разучились, и смеяться, и чудить…Ах, как они чудили по молодости когда втроем, третьим был Поляк, на мотоцикле «Урал», принадлежащему Поляку, пытались речку перепрыгнуть. Боб совершенно безбашенный, со ртом, разорванным улыбкой, с бешенными лихими глазами и волнистым чубом, раздуваемым ветром, сидел за рулем и выжимал из многострадального «Урала» все, что есть, до последней капли. Как пахла ночная степь, как оглушительно орали сверчки, но три пацана на мотоцикле орали еще громче.