— Когда приходит администратор? — спросила я.

— Не раньше десяти.

— Буду ждать, — решила я. — Вы спите. Ложитесь и спите, а я буду ждать.

Подвинула чемодан в угол каморки и села на него.

— Так всю ночь и просидите? — удивилась женщина.

— Просижу. Теперь уж до утра недолго.

Женщина ничего не ответила, снова легла на спину и закрыла глаза. Меня охватила вдруг нестерпимая грусть. Я почувствовала, как болят у меня руки и начинают мёрзнуть ноги, показалась сама себе больной, старой… Мне захотелось сделаться очень маленькой, ребёнком, и ни за что не отвечать. Хорошо бы пришёл кто-нибудь сильный и снял все заботы с моих плеч. Потом захотелось иметь заботы, но не такие, как сейчас, а простые, разрешимые и приятные — заботы о любимом человеке, о доме. В первый раз за эти месяцы мне захотелось снова чертить, корпеть над калькой и ощущать в руках тонко очинённый карандаш. Сколько мне лет? Двадцать шесть или двадцать семь? Нет, мне двадцать шесть. Я родилась 20 мая 1916 года, мне двадцать шесть… А девочке моей было бы сейчас четыре года. Она лопотала бы теперь без умолку. Пожалуй, никогда уж я не найду её могилку. Её засыпало снегом, а весной могила сровняется с землёй. Как страшно жить!

Мне показалось, что я плачу. Я провела рукой по глазам. Они были совершенно сухие. «И плакать-то разучилась», — подумала я…

Ноги мои озябли; в комнате, казалось, было холоднее, чем на улице. Потом мне захотелось есть. Я долго развязывала мешок закоченевшими пальцами и вытащила сухарь. Сухарь был большой, замёрзший. Я с трудом отломила кусочек. Жевать было трудно, болели дёсны. «Ещё цинга начнётся», — подумалось. Я потрогала зубы, и мне показалось, что они слегка шатаются. Но это только казалось, зубы были пока крепкими, — я с радостью почувствовала это. Потом я посмотрела на женщину и увидела, что она не спит, а глядит на меня, повернув голову. Я спросила:

— Хотите сухарь?

Женщина вздрогнула и поднялась.

— Спасибо вам… — Она протянула руку.

Я отломила кусочек сухаря и дала ей. Женщина стала жевать сухарь, держа руку у рта, чтобы не ронять крошек.

«Почему мне так грустно? — подумала я. — Ведь всё хорошо, и скоро я увижу Сашу. Ещё вчера я и мечтать об этом не могла. А теперь пройдёт час-два, и я буду с ним. Чувствует ли он там, наверху, что я здесь, жду его? Боже мой, сколько мне ещё ждать?»

Я встала и вышла из каморки.

— Куда вы? — спросила женщина.

— Сейчас приду, — ответила я и стала ощупью пробираться по вестибюлю к выходу.

Я хотела посмотреть, скоро ли рассвет. С трудом нашла дверь. Вышла на улицу. Ещё не светало, но по тому, каким серым стал снег, и по тому, что погасли искорки на колоннах Исаакия, я поняла, что до утра недолго.

— Скоро утро? — спросила женщина, когда я вернулась.

— Да, скоро, — ответила я, снова садясь на чемодан.

Женщина доела сухарь, но не ложилась, а сидела на постели и смотрела на меня.

— Может, ляжете, отдохнёте? — предложила она.

— Нет, спасибо, — отказалась я. Мне в самом деле совершенно не хотелось спать.

— Кто ж он вам будет? — спросила вдруг женщина. — Муж или так, по военному делу?

Мне почему-то не хотелось отвечать до того, пока я не увижу Сашу. Я не знала почему. Я сказала:

— Надо его видеть.

Женщина кивнула головой:

— Так, так…

Мы долго сидели молча. Потом я снова вышла на улицу. Уже светало. Площадь была по-прежнему пустынна. По небу медленно ползли, постепенно снижаясь, аэростаты воздушного заграждения. Я вернулась в «Асторию». Посидела и решила, что пойду в санупр, узнаю, куда меня назначают.

Размеренно стучал метроном. У ворот огромного здания штаба стоял часовой в тулупе. Я прошла в бюро пропусков и позвонила дежурному насчёт пропуска.

На моё приветствие дежурный кивнул головой, покопался в бумагах и протянул мне листок. Оказывается, назначение для меня уже готово. Я направлялась в Н-скую армию для использования в одном из санбатов. Только начальник ещё не подписал необходимых бумаг.

— Зайдите завтра, — сказал дежурный.

Я снова козырнула и пошла к выходу.

В вестибюле «Астории» стало светлее. Когда я проходила мимо лестницы, ведущей наверх, мне показалось, что сверху кто-то спускается. Я остановилась. Это был корреспондент Ольшанский, мой спутник. Я обрадовалась.

— Это вы? — крикнула я ему навстречу.

— А это вы? — прогудел он в ответ. — Приехали всё-таки? Вот настойчивая женщина!

— Я здесь уже часа три, — сказала я.

— Да ну? — удивился корреспондент. — А мой коллега ещё не вернулся?

— Нет… не знаю, — ответила я, — ведь я же не знаю, где он живёт, а ночью никого не было.

— И вы всю ночь просидели? Ну, знаете ли…

Трудно было понять, осуждает он меня или просто удивляется.

— Пойдёмте, — предложил Ольшанский, — я вам покажу, где он живёт.

Я сбегала в каморку и взяла вещи. Потом мы поднялись на третий этаж, прошли по тёмному длинному коридору и остановились в нише, в глубине которой была дверь. Корреспондент постучал.