Мы спустились вниз, вошли в подворотню и стали подниматься к раскольниковской келье. В смутном свете различили, что обитая жестью дверь на месте, но распахнута настежь. По мере приближения к заветной комнате ноздрей наших начал достигать запах всё более нестерпимый. «Для кошек сильновато!» – подумал я.

Мы вошли в комнату. Ну и амбре! По периметру в два этажа тянулись стационарно сделанные, на манер стеллажей… клетки для кроликов. Повсюду валялись клочья полуистлевшего вонючего сена. Похоже, последние обитатели комнаты героя Достоевского были эвакуированы отсюда довольно спешно.

Итак, тайна комнаты Раскольникова была раскрыта! Некий предприимчивый управдом или другой труженик ЖЭКа устроил на нежилой площади некий прообраз ЧП (частного предприятия) и разводил там быстро плодящихся неприхотливых длинноухих.

Оставаться долее в гостях у Родиона не было никакой возможности. Мы выскочили в коридор, миновали какие-то темные лабиринты и вышли еще на одну лестницу. Остановились у подоконника, перевели дух, вскрыли очередные 0,7, наполнили наш единственный граненый.

В это время вверху зародился осторожный звук шагов. Кто-то спускался, шаги звучали всё ближе. И через несколько секунд перед нами испуганно замер худощавый молодой человек с длинными волосами, в расстегнутом пальто. Лицо его было узким, словно колун. Кадык жил своей, отдельной жизнью.

Преодолев первое оцепенение, юноша назвался Петей («Петров!» – с нажимом представился Володя), и сообщил, что является художником, а в расселенных домах ищет рамки для картин, старые фото и прочее, имеющее отношение к его увлечениям. «Недавно вот подшивку „Русского инвалида“ откопал!» – похвастался наш новый знакомый. Под мышкой он действительно держал какие-то обломки багета.

Мы налили ему полстаканчика. Кадык художника радостно задергался. Беседа постепенно завязывалась.

Было, однако, видно, что Володе художник нравится всё менее. Он соловеющим взглядом, с трудом фокусируясь, вглядывался в Петино лицо. Тот, ничего не замечая, говорил всё более возбужденно – что-то по поводу того, как гнобят у нас молодых-талантливых.

– А вы чем занимаетесь? – внезапно вспомнив об угощающих, спросил Петр.

– Ну, мы тоже люди творческие… – затянул я песню, но Володя отрывисто перебил: – Еще какие! Ленинградская государственная филармония, художественный свист.

В ход пошла четвертая и последняя посудина. Пилась она уже не столь бойко. А когда подошла к концу, Володю вдруг будто озарило. «Я всё понял! – буркнул он. – Инвалиды русские здесь ни при чем». И, вплотную шагнув к Петру, он внезапно уцепил нашего собутыльника за пальто, чуть качнувшись при этом, и в лоб спросил:

– Ты на кой кроликов разводил?

Петр дернулся и уставился на него. А Володя с напором продолжил:

– Зачем тебе кролики, Родя?! Для тебя же люди были кроликами!..

Кадык нового знакомца задергался судорожнее, а Вова, блеснув глазом, торжествующе выложил главный, убийственный аргумент:

– Ты зачем бабку замочил?!! Старуху-процентщицу?

– И сестру ее Лизавету… – машинально, эхом отозвался я, но спохватился: – Володя, при чем тут Петя?..

– А притом! Притом!!

В этот момент «Раскольников», вырвав полу пальто из рук Петрова и оттолкнув его, помчался в темную анфиладу комнат. «Уж не за тем ли самым топором?..» – всполошился я.

Володя бросился за ним, я побежал за Володей. Вот они, мелькнув в слабом свете, пропали за поворотом коридора. Только топот, чертыханье, – кто-то споткнулся, и всё затихло.

К дальнейшему преследованию я был явно не готов. Потеряв бражников, поплутал по историческому дому, с трудом из него выбрался, перешел по мосту через канал и углубился в сеть черных переулков и улиц. «Пати» подошло к концу, надо было добираться домой. Город ночной был словно лабиринт, за каждым поворотом которого прятался новый Минотавр, который вполне мог оказаться и ментом – ретивым тружеником медвытрезвителя.

Я вышел на площадь с продолговатым сквером, на доме прочитал: «Площадь Тургенева». Вошел в сквер, плюхнулся на лавку.

«Не любил его Федор Михайлович, просто терпеть не мог. А за что, собственно? – сцены охоты, описания природы, Рудин… В „Бесах“ вывел – румяное личико, седенькие локончики, розовенькие маленькие ушки… Или как там… Да и Тургенев его тоже – не любил. А может, за дело?..»

Из улицы показался полночный трамвай и начал, повизгивая и содрогаясь, огибать угол сквера. Номера я не видел, но на лбу первого вагона посвечивали красный и синий фонарики. В те годы старая питерская традиция – у каждого номера свои цвета – еще блюлась. Значит, четырнадцатый. Или тридцать четвертый?.. Впрочем, какая разница… Я с усилием поднялся и поспешил к остановке.