— Выходи, а багаж оставь здесь.

— В чем дело? Что я такого…

— Мы меняем каретки, — прозвучал таинственный ответ, и люди испарились, забрав ее документы.

В окно Женя разглядела название станции, написанное только латинскими буквами — Ваалимаа. Она была в Финляндии, на Западе. Родина и родной алфавит остались позади.

Пассажиры выходили из вагонов на платформу, но все казались спокойными, многие даже улыбались. Женя ждала у окна, не зная, как поступить.

— Прошу! — вернулся тот же самый человек и заговорил с ней намного резче, чем в прошлый раз. — Сейчас же выходи из поезда, — и остался ждать, пока она не поднялась с сидения.

Женя прошла по коридору и спустилась по лесенке, сжимая сумку обеими руками. Что сделали с ее документами? Что произойдет с ней самой? Она дрожала, несмотря на теплое пальто и толстые ботинки, защищавшие ее от слякоти на перроне.

— Эй! Девочка! Не хочешь чаю? — закричала улыбающаяся плотная женщина, подавая чашку. По-русски она говорила с заметным акцентом.

Женя попыталась улыбнуться в ответ, но ее лицо сморщилось, как будто она собиралась вот-вот расплакаться.

Женщина похлопала ее по плечу и сунула в руки чашку:

— Бери. На границе всегда приходится долго ждать. По крайней мере часа четыре. Я знаю. Раньше я часто ездила навещать сестру в Новгород. Она вышла замуж за русского инженера. У них двое детей…

— А почему так долго?

— Потому что вы, русские, живете в другом мире. Все еще в девятнадцатом веке, — рассмеявшись, ответила женщина. — Ваши пути очень широкие — колея больше, чем в остальной Европе. Требуется время, чтобы поставить другие каретки, — она улыбнулась своей шутке. — Смотри сама.

Женя в изумлении увидела, как огромный кран поднял железнодорожный вагон. Колеса выкатились из-под висящего корпуса, а на их место скользнули каретки меньшей ширины.

Та же процедура повторялась с каждым вагоном. Когда пассажирам разрешили наконец войти в поезд, близился вечер и стало темно, как ночью. Финка зашла к Жене в купе и представилась:

— Улла Виткус. Зови меня просто Улла.

Она взглянула в окно — поезд тронулся от платформы — и потянула вниз шторку:

— Там не на что смотреть.

— Нет! — Женя закричала так страстно, что рука финки застыла в воздухе.

— Что с тобой?

— Не надо, — Женя чувствовала себя глупо, но боялась оказаться запечатанной в купе, лишиться последней связи с внешним миром.

— Как хочешь, — Улла пожала плечами и села на полку. Достав холодные пирожки, испеченные сестрой, она предложила их Жене. В это время появились финские пограничники, вернуть проездные документы.

— Мой билет в другой вагон, — сообщила им Улла, — но я решила остаться здесь с моей юной подругой, — и подала пограничнику пирожок.

Женя ждала, что он отчитает Уллу, но вместо этого он взял пирожок и спросил ее имя. Секунду порывшись в бумагах, он вернул ей паспорт, а потом и Женины документы.

— Разве это можно? — спросила Женя, когда пограничник вышел.

Улла тут же поняла вопрос. Она была знакома с советскими властями.

— У нас здесь больше свободы, — объяснила она. — В Финляндии не требуется разрешения, чтобы переезжать из одного города в другой — мы едем, куда захотим, и если захотим, меняем места в поезде.

Новый мир. Улла рассказывала о своей стране, и Жене это казалось сказкой. В Финляндии, говорила Улла, газеты могут критиковать правительство, а граждане вправе устроить демонстрацию против политики властей. Потом она спросила, надолго ли Женя едет в Финляндию.

— Не знаю, — сейчас она направлялась в Хельсинки, где ей предстояло жить у супружеской пары по фамилии Круккалас. Дни, недели, может быть, больше — среди чужих. Она сирота, потеряла семью, а Бернард Мерритт — лишь призрачная фигура в конце путешествия. Она испытывала чувство человека, которого уносит в открытое море.

— Круккалас? — переспросила с интересом Улла. — Я их знаю: Олаф и Минна. В Хельсинки все знают Олафа Круккала — он герой войны против русских. А теперь он с ними торгует, — финка усмехнулась. — Глупая вещь война.

Женя кивнула. Ей раньше как-то и не приходило в голову, что и другие народы участвовали в войне. Казалось, что воевали только русские и фашисты. Может быть, и финский народ пострадал в войне.

— Его жена, Минна, пишет детские книги: к счастью, по-фински, а не по-шведски. Говорящие по-шведски финны заполнили страну и считают себя выше других, — объяснила она с горечью.