Шрифт:
– Миша, откуда ты? Звезды на тебе!
И он, продолжая тянуть золотые ладони ко мне, ответил мне:– Серафим, не бойся, я…
И он произнес имя Бога моего. И у меня отнялась речь. Я не мог во сне ничего сказать. Ничего не мог миг, другой ответить ему. А потом слабо, тихо крикнул:– Нет! Какой же ты Христос! Ты же – Миша Дорф, дружок мой! Еврей…
А он подплыл ко мне ближе, еще ближе, так, что я мог различить даже рисунок живых линий, дорог на его голой ладони, и тихо так сказал мне:– Несть ни эллина, ни иудея, друг мой, отец Серафим. Ты же знаешь: несть ни эллина, ни иудея. Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные… А еврей – что еврей? Я же, Я – тоже еврей… только люди об этом давно забыли, ибо Я – русский, немец, индиец, эфиоп, чеченец, эвенк, китаец раскосый, эскимос смуглый и всяк, кто примет Меня в сердце свое… Сердце, Серафим! Сердце, помни…
И Миша, друг мой, весь в огнях звезд, как в серебряных сверкающих рыбах небесных, протянул руку и положил голую, горячую ладонь на сердце мое, что билось во сне под моею рубахой. ПРО СОЕДИНЕНЬЕ РАЗДЕЛЕННОГО Разделены. Все разделены. Каждый — отдельно. Отдельно — рыба и отдельно — птица; отдельно — влага и отдельно — суша; и женщина и мужчина — тоже раздельно, и что это за тайна? Когда-то женщину отделил от мужчины Господь, сотворив Еву из ребра Адама. А что было бы, если бы женщина осталась внутри мужчины, в его ребре? В его плоти, крови, в его душе? Тогда бы она не умерла вместе с мужчиной. То, что женщина и мужчина разделилсь, разорвались, – и было началом Смерти Людской. И Христос Господь явился живой на землю, чтобы соединить разделенное, чтобы опять слить в любви обоих, несчастных. Так на Страшном Суде восстанут и облекутся плотью сухие кости, и те, кто когда-то любил, бросятся на грудь воскресшим любимым — и жизнь, вечная жизнь, великая Радость им будет дана в воссоединении. Женщина соединяется со своим мужем в Чертоге Брачном. А те, кто соединился в Чертоге Брачном, уже не будут разделены. Что же значит это? Эта тайна? Да, понял я. Еву и Адама изгнали из Рая — и у них не стало райского Чертога Брачного; и родили они Каина и Авеля, и брат убил брата, и смерть, оскалом своим страшным, кровавым, явилась на землю. А может быть смерть — светлой? Может быть смерть — счастьем? Да, может. Да! Может! Если ты, сложа руки на груди — или раскинув их крестообразно — умираешь — отходишь — отлетаешь — в Боге и к Богу. Так умирали святые. Так умирали все любящие души. Тайна… Тайна в тайне… Свет в свете. Тьма во тьме. А тайна — в тайне. И нельзя, недозволено ее трогать грубыми руками. Господи! На коленях, смиренно, я молюсь Тебе. Я не прикасаюсь к Твоей великой Тайне. Я просто люблю ее; молюсь ей; целую ее дуновением губ своих, лаской сердца своего. ПРО СЛУЖЕНИЕ НАШЕ Иоанн Креститель, в шкуре лохматой, крестил Иисуса на берегу Иордана. И там, на берегу мутной, теплой, быстрой реки, совсем не такой, как наша широкая, раздольная, мощная Волга, этой узенькой, безумно бормочущей струями древние иудейские молитвы, серо-зеленой реки над Ним возлетела голубка. Голубка… птичка… Голубица белая, чистая. Вестница Царствия Небесного. Она, Она была до начала всего. Она: почему Она: Женщина? Женская сила? И вот возродился средь людей Мужчина — Господь. И вот Он явился — Сын Божий. И вот Мать обняла Его голову и целовала Его в губы, Сына Человеческаго. И вот Он был помазан Господом, Отцем, на незримое, вечное Царство. И Он, Помазанник, помазует теперь нас, грешных. Нас! Всех! Через каждого священника? Через всякого, даже самого малого, самого захудалого иерея, батюшку-пьяницу-бормотуна, с жирным брюшком, с сивою спутанной бородою, что машет при крещении младенцев заскорузлой рукою и шепчет грубо матерям: «Ну, давайте, давайте, мамашки, раскошеливайтесь, собираю со всех по тысяче, ну, что стоите?.. что глазами-то луп да луп?.. быстро с денежкой прощайтесь…» – и смеется, хихикает тихенько, неслышно. Через — вот этакого?! жадненького?! распоследнего?! О-о-о… О-о-о-о-о… Да. Да. Тысячу раз да. Потому что что иерей — это ведь — Апостольский служитель. Всегда. Во веки веков. Аминь. И его земная, малая грешность, его земные грязные, в пыли, в земле и в денежном масле-сале, ладони и пальцы, его пьяненькие слезящиеся глазки, его жидкая бороденка, мотающаяся, как из храма выйдет на волю, на промозглом речном ветру, – это же все земное, малое и слабое, и прейдет и умрет, как все на свете; а тот Огонь, тот Свет, что он предназначен нести и передавать, тот елей теплый, горячий, золотой, которым он помазует лбы и щеки стоящих в большом круге, среди молчащей церкви, при Святом Соборовании, то миро драгоценное, душистое, что льется по намоленной иконе, когда он стоит перед ней с дрожащим на медной цепи тяжелым кадилом, вечный, бессмертный ладан воскуряя, – это, это — Небесное. Значит, и я — Апостольский служитель? Значит, и я. Господи! Укрепи мя. Помоги моему телу слабому. Помоги моему сердцу сомневающемуся. Веди меня. Не покинь… меня… А ветер, ветер с Волги сегодня… валит с ног… ПРО ЧЕРТОГ НЕБЕСНЫЙ Вот она, Тайна. Отец Всего Сущего сочетался с Девой в Чертоге Брачном. Свет осиял их обоих. Поэтому Его тело, тело Бога моего любимого, возлюбленного, вышло из Чертога Брачного и сделалось нетленным, сияющим, небесным. Небо! Оно же так близко. Почему мы отвернулись от него? Надо, чтобы каждый человек вошел, помолившись, в Его небесный покой. В Его дворец. В Его — Чертог. Все мы — Его ученики. Все мы — каждый по-своему, и грешники и праведники — идем Его путем, ступаем в след Его стопы. И что? Сбиваемся с пути. Теряем след. Боимся. Поворачиваем назад. А самый малый, патлатый, бедный священничек… он что, дойдет до конца? А я — дойду? ПРО ЭДЕМ Видел во сне два дерева, и сад роскошный, весь в цвету, и понял, что это — Райский Сад. Два дерева, покрытые цветами, ягодами и плодами, росли посредине Рая. Небо над ними было светлым, прозрачным, как смарагд, изумруд. Как Волга в солнечный день, когда мы плавали на лодках рыбачить на Луковое озеро с Володей Паршиным и Колькой Кусковым. И я видел: из одного дерева вроде бы выходят звери, много зверей, а из другого — люди, вереницей длинной. Одно порождает животных, другое рождает людей. И тут же, рядом, стоит голый человек, и я понимаю, это Адам. И Адам протягивает золотистую, смуглую руку и срывает с дерева зверей плод. Он съел от дерева, что породило животных. И сам стал — зверем. Вот что случилось. И я смотрю на это во сне, и дыхание у меня замирает. Адам стал животным и стал порождать на свет животных. Так человек — не к девству поднялся, а — животным стал. Может ли животное почувствовать Бога?! Может ли зверь вернуться к Богу?! Господи, так вот с чем боролись все аскеты, все монахи, все исихасты твои святые, все, кто поднимался по жесткой Лествице Истины, отметая, топча страх, соблазн и грехи. Вот с чем сам я, аз есмь грешный, борюсь каждый встающий день. Но я же и всякий встающий день — люблю! Солнце это люблю! Над песками белыми! Над перевернутыми, брюхами вверх на отмели, лодками рыбачьими! Реку эту, рябь ее слепящую, – люблю! Ягоды в корзинке, что мне к столу бедная моя Иулиания приносит! Народ, что в церковь мою течет, стекается, пересмеиваясь, переговариваясь о том, о сем, о том, как корова отелилась, как зять совсем спился, буянит, сладу нет, как мать хорошо похоронили, поминки приличные сделали, а уж мучилась, когда умирала, и всех измучила… И кагор, не только для Святых Даров, а — к столу — в праздник — в Рождество, в Пасху Святую — из рюмочки хрустальной — как рубин светится! – люблю… Каждый простой день жизни — люблю! В каждом простом дне жизни — великое Небо. В каждом простом человеке — Чертог. Как же совместить мне, чтобы простить и помиловать всякого прихожанина своего, в нем – зверя и человека, червя в нем грязного – и Бога, корону над ним Трехвенечную — Троицу Единосущную — и то, что он, человечек-зверь, вот, вечером темным, за банькой сидит, поджидает, когда соседская Анька париться пойдет, а Аньке-то всего тринадцать, а зверь в человеке — чего хочет, взыскует?! Там, за банькой, в ознобе дикого зверьего вожделенья — Града ли Небеснаго?! Ох, Боже мой. Боже. Бог видит людей. Бог видит живых и мертвых. Бог владеет Истиной. Кто мы такие для Господа? Мыши? Букашки? Зверьки? Или те, кто был создан по образу и подобию Его, Тресветлого? ПРО НАШУ БЛАГОДАРНОСТЬ ГОСПОДУ Эта женщина, Мария Магдалина, возлила на ноги и на голову Спасителя миро, умастила Его елеем, целовала Его лодыжки и ступни, а потом поднимала голову свою, отягощенную косами, и глядела Ему в глаза. Ее гнали, как грешницу, а она стала — святая. И ведь Мария Египетская, что блудила и грешила много, тоже вот покаялась и ушла в пустыню. И сидела там под кустом, глядя на голые камни и красный мертвый песок, перевиваемый ветром. И молилась. Грешила она семнадцать лет подряд, а молилась тридцать четыре года. И не ела ничего. И только светлели, источали лучи ее широко открытые глаза. И что? Где теперь ее грехи? И где теперь ее молитвы? Ее молитвами, ее, святой Марии Египетской, быть может, спасся мир от неминуемого разрушения, от обвала в пропасть. И воды не затопят мир, за который горячо и праведно молятся; и огонь не пожрет его; и молния не порушит; и люди не разобьют, не затопчут. Люди, самые страшные враги своего мира. Иисус приходил две тысячи лет назад; а что изменилось в мире? Да надо БЛАГОДАРИТЬ БОГА за то, что жив, жив еще наш мир. Вот за это и надо ежеутренне, ежевечерне, еженощно благодарить Христа Бога нашего. Слава Тебе, показавшему нам Свет! ПРО ЖЕНЩИН Просто я думаю о женщине. О своей матери. Как она милостыню просила у людей, пьяненькая. О Марии Магдалине. О моей послушнице, хозяйке моей Иулиании, простой душе. О тоненьких, молоденьких девочках в моей церкви — о Дорочке Преловской, о Гале Ермаковой, о Насте Кашиной. Настя. Анастасия. Воскресение. Вознесение. Анастасис. Вверх! Выше! Туда, в зенит, полный крупных, серебряных, золотых звезд. Золотые звезды — золотые свечи. Горят, не нагорают. Вечная церковь Господа. Вечный купол надмирный. Воздвигнут над нами, и освящен, и расписан. А кто художник? Кто красоту намалевал? Вот он — художник. Вот Он — Бог. А женщины… Господи, милостив буди к ним, к женщинам. Все ведь на плечи свои берут. И тяжесть, и горе; и радость, и боль; больно отдаваться впервые, и больно им рожать, бедным; и больно оплакивать детей своих, когда они… Да, дети матерей своих умирают. И матери — у их малых Голгоф — стоят. Или сидят, без сил, на земле, на полу, на выжженных камнях. И плачут. И слез уже нет. А только ветер бьет по лицу, свистит в ушах. И голос слышат они, женщины: «Тебе самой оружие пройдет душу. Тебе… самой…» Богородица — Мать всех женщин, всех страдалиц. Тот не понял Распятия, кто не понял сораспятия Богородицы с Сыном Своим. Но ведь дети матерям своим и внуков рожают, и веселятся тогда матери, и празднуют, и даже чарочку махонькую на крестинах — выпивают! Не как мать моя, пьяница… Не как Верочка, жена моя бедная… Немножко… И так продолжается род человеческий, и мать — основа всего. Все мы — уток, а она, женщина, – основа. Ткется полотно рода. Сохнет под палящим солнцем сырое полотно жизни. ПРО ПЕРВУЮ ВСТРЕЧУ ИИСУСА И МАГДАЛИНЫ А у Марии Магдалины были рыжие, вьющиеся волосы, и надевала она, чтобы быть приятной Ему, Возлюбленному, свой лучший гиматий и ожерелье из Смирны, из крупных желтых и красных сердоликов, и густые кудри свои сбрызгивала розовым маслом. И так, нарядная, шла она к Нему, чтобы при всем народе сказать Ему громко: «При свете яркого Солнца, избегаемые народом, низкое и высокое встречаются». Шла босыми ступнями по горячему песку. Шла к берегу морскому. Здесь кончался город. Дома таяли в дымке. Она увидела Его, Он сидел посреди рыбаков, на перевернутых лодках. Она остановилась на другой стороне улицы и не могла подойти к Нему. Мимо них шли люди. Люди не глядели ни на Него, ни на нее. Для людей Он был безумцем, а она — шлюхой. И Магдалина услышала, как Он сказал ученику своему: «Возьми щепоть пыли и отнеси этой женщине, и обменяй на пыль ее дорогое ожерелье. В серой золе больше света, чем в ее каменьях. Ибо из золы Я могу создать камень; из камня — пыль». Ученик стоял перед ней, и на его протянутой ладони лежала легкая пыль пустыни. И Мария Магдалина заплакала, ветер отдул ей волосы со лба, и она протянула руку ученику, и он пересыпал пыль из ладони в ее ладонь, и она радостно сказала мальчику: «Вот носила я цепи позора, и сейчас цепи позора моего разлетелись пылью». Ученик стоял, молчал и ждал. Тогда она сказала ему: «Передай Учителю твоему, что Он решил мою жизнь. Я приду к Нему. Я пойду за Ним. Пусть побьют меня камнями». Мальчик поклонился и перешел на другую сторону улицы, и подошел к Учителю, сидящему на перевернутой брюхом вверх лодке. «Пусть подойдет женщина», – так сказал Он. Ученик сделал знак рукой. Мария перешла улицу, и ноги несли ее легко, как по воздуху. Так перешла она по воздуху свой великий грех, и подошла к Нему. И Он встал навстречу ей со старой перевернутой лодки, и она увидела, как по волосам Его скатываются вниз струи серебряного света и золотые звезды, и зубы ее обнажились в яркой улыбке, и она протянула к нему голые руки и воскликнула: «Раввуни!» И Он протянул к ней обе руки, и она взяла их. Так это было? Так могло это быть; я сейчас так это увидел. Он послал ей щепоть пыли; а я, я что могу послать женщине? Только слово утешения в церкви моей, только слово Божие. Слово Божье — не пыль. Нет, это золотая пыль; она напыляется на темную, бедную душу, и золотит ее, и делает ее радостной, счастливой. Иисус мой — Господь счастья. ДА, БОГ МОЙ — ГОСПОДЬ СЧАСТЬЯ, и что вам всем до Него, враги Его и противники Его? Он-то — и вас, глупые, любит и прощает. Да, и вас, врагов, любит и прощает! Молится за вас! Но пуще всех там, в небесах, молится — Она: Мать. Женщине, женщине подобает горячее, слезнее молиться. Молитвой Великой Женщины был спасен мир — и пребудет. И все мы молимся Матери, Пресвятой Богородице; и всех обласкивает Она незримым, чудным утешением. Духом Святым обнимает. А этой, ЭТОЙ ЖЕНЩИНЕ, этой… той, что стояла с дорожной сухой пылью, зажатой в кулак… около тех лодок, перевернутых, около шипящей полосы соленого прибоя… этой женщине — кто-нибудь — на свете — молится?! Или — нет… Забывают… Стыдятся ее грешного прошлого… Апостол сказал нам, рассказал, благословенный, как там, тогда, это все было… ПРО ТРАПЕЗУ ИИСУСА Читаю Апостола Луку. И вижу. Все вижу. Я так вижу это. Так ярко, явственно. Знатный богатый фарисей пригласил Господа отобедать с ним. В трапезной зале все было чисто вымыто, ложа приготовлены, яства стояли на столах, в больших блюдах дымилось вареное мясо, печеная рыба лежала, медно поблескивая в лучах солнца, наискось бьющих в окно. В золотом луче летали мотыльки. Господь принял приглашение, явился в богатый дом. Ему было все равно, с кем беседовать — с богатым или бедным, хотя Он Сам сказал: «Я пришел не к праведникам, но к грешникам», – и еще сказал: «Блаженны нищие, ибо у них есть Царствие Небесное; и блаженны кроткие и бедные, ибо они наследуют землю; а вся наша земля — есть прообраз будущего Царствия Небесного». Богач приказывал слугам подавать на столы лучшие блюда и лучшее вино. Вино уже плескалось в кратерах. Кувшины с вином стояли сзади, за спинами пирующих. Господь медленно отпивал из кратера. Его глаза были ясные, прозрачные. И тут отворилась дверь, и вошла женщина. Женщину эту все знали в том городе. И сторонились ее. Это была та женщина, что приняла щепоть пыли из руки Его ученика. Все стали шептаться: это грешница, гоните ее. Фарисей сделал знак рукой: погодите, – потому что женщина глядела на Господа, а Господь глядел на нее. В руках женщина держала белый алавастровый сосуд с тонким горлом. Господь возлежал и молчал, и женщина тихо подошла к Нему. Она опустилась перед Ним на колени. Он молчал. Он глядел, как по щекам ее слезы медленно ползут. Ноги Господа, нагие, без сандалий, были спущены с лежанки на пол. Женщина, плача, налила в ладонь жидкости из сосуда, и по залу разлилось благоухание. Женщина стала возливать миро из ладони, и потом — из тонкого горла сосуда на пыльные, утомленные ноги Господа. Слезы капали на ноги Господа, миро лилось на голени, ступни, и слезы и миро мешались, и тогда женщина сдернула повязку с головы своей, и освобожденные волосы упали ей на плечи, полились золотым маслом по спине. Она брала рыжие, золотые пряди в руки и вытирала им ноги Господа, как если бы это не были косы живые, а тряпица для уборки. И она улыбалась. И Он улыбался, не останавливал ее. Лишь чуть к голове ее, к блестящему золотому, в свете лампионов, затылку — кончиками пальцев прикоснулся. И хозяин сказал гостям тихо, но все услышали: если бы Он был пророк, то знал бы, кто омывает Ему ноги миром и кто касается Его и ласкает, ибо эта женщина — продажная, ночная! Господь услышал эти слова. И обернулся к хозяину. И так сказал ему: Симон!.. И более ничего не сказал. И замолчал фарисей, устыдившись. И тогда Господь наклонился к женщине, грешнице, и взял ее выпачканные в душистом мире руки в свои, и коснулся легкими губами ее горячего лба, и так сказал, обернувшись к хозяину дома: Симон, подумай сам, вот Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал полить, чтобы омыл Я ноги после долгого пути; а она слезами облила Мне ноги и косами головы своей отерла. Ты не поцеловал уста Мои при встрече, в знак любви, а она все это время, пока Я тут у тебя, не перестает целовать ноги Мои; ты головы Мне маслом не помазал, в знак дружбы и святости, а она миром драгоценным помазует Мне ноги. А Я так скажу тебе: простятся ей все грехи ее тяжкие за то, что она любит сильно, всем сердцем! И спросил фарисей, устыдившись, опустив голову: Учитель, а есть грехи, что не прощаются? И сказал Господь: кому мало прощается, тот мало любит. ПРО ИКОНУ ВЕЛИКОЙ ЛЮБВИ Зачем я пересказываю самому себе Апостола Луку? Зачем я снова и снова повторяю эти слова, что наизусть давно уже знаю, что и в храме читаю, и на сон грядущий твержу остылыми губами? Что мне в них? Зачем я все думаю, думаю об этой их встрече? Все в Евангелии есть — икона; и само Евангелие — такая тайная, словесами начертанная на бумаге, драгоценная икона, и недаром Евангелие в праздники выносят для целования, на вид, к народу, как икону. И вот гляжу я на эту икону. На Спасителя и Марию Магдалину. Как она Ему ноги миром святым поливает, слезами омывает. Какая красота! Какая… боль… И радость, радость какая. На полмира! Золотая икона. Светятся волосы Магдалины. Струятся, светятся волосы Спасителя, широко раскрыты Его глаза, и тоже горят, как свечи во тьме храма. А потом — вдруг — закрываются, когда золотая волна Магдалининых кос вздымается, как прибой, и падает Ему на голую голень, на натруженную стопу… И этот запах, запах, святое миро струится по иконе, течет, льется, как слезы, и нет им конца… Блеск волоса в косе!.. – а Он хвать, и поймал, как рыбку, ее вскинутую руку, и нежность, и легкая, ветром пустынным, степным, благословенная ласка, и прощение, и утешение, и теперь уж и смерть сама — не страшна. И женщина улыбается, подняв голову, глядя на Господа своего; а потом оборачивает голову на иконе, и лицо ее светится изнутри, будто там, под щеками, во лбу, разом вспыхнули сотни свечей! Золото! Счастье! Любовь! Любовь… Лю-бовь… И медленно, широко, как на всходящее солнце на сенокосе, я встаю перед этою иконой и крещусь на эту икону — на Предвечную Икону Великой Любви. ПРО МАТЬ ИУЛИАНИЮ Почему мне — именно мне — дано так неотступно видеть это? Думать о них двоих? Рядом со мной вон чистая душа живет. Варит мне, убирает за мной, стирает. Послушание у нее такое. Из монастыря прислали. Старается… Баба как баба. Обычная баба. Варит, парит… мельтешит по избе… Грешен! Нельзя так! Спасибо тебе, душа простая, Иулиания, хорошая моя, что ты так за мной терпеливо, старательно ходишь! Что б я делал тут, в деревне, без женской заботы, без бабьего обеда! Ну да, конечно, варил бы себе кое-что… жалкое мужичье варево… Грех так думать. Научился бы; и стряпал бы хорошо. А как отшельники живут? Схимники? Как преподобный Серафим Саровский в пустыньке своей жил? То-то же. Бога не гневи. Не гневлю, Господи; прости, Господи. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного. ПРО СВЯТУЮ РЫБУ ХРИСТА ЦАРЯ Рыбы, медленно идущие, видимые в прозрачной воде, как медленные живые золотые слитки… идут, плывут, вода колышется слегка, солнечное марево висит, соединяя воду и воздух, и острые лучи прокалывают водную гладь, и золотят святую чешую, и рыбы… рыбы… Ласка живого хвоста. Пророчество золотого зрачка. Любовь малых, сирых плавников: Рыбы, вы плывете и несете любовь, вы есть любовь, Рыбы, вы есть сама любовь. Вот одна подплывает ближе, ближе. Еще ближе. И Тот, Кто стоит на берегу и улыбается, и глядит на них, заходит в теплую воду по щиколотки — и встает на спину огромной Рыбы загорелыми, золотыми ногами. Вот стоит Он на Рыбе! И руки поднял вверх! И кричит: радуйся, Солнце! Радуйся, Рыба живая! Радуйся, море мое соленое! Радуйся, всякая тварь живая! Царь твой, полный любви к тебе, приветствует тебя! И глядят на это чудо рыбаки, друзья Его. И тоже вздевают вверх грубые руки! И радуются! Рыба, Рыба, большая Рыба, огромная, ясная Рыба, ты сверкаешь и паришь, ты в бездне мировой, ты — внутри любви Моей, ибо люблю Я все живое, и жизнь — великий Праздник, Богом Предвечным данный всякой живой твари! Радуйся, радуйся, Рыба благодатная! Рыба великая! Я скажу тебе — и ты слуг твоих, Рыб золотых, пришлешь к лодкам рыбаков, возлюбленных друзей и сыновей Моих, и они закинут сети — и выловят многочисленное рыбье стадо твое, кишащую челядь твою, золотую, искристую свиту твою! На радость людям, в пищу людям выловят! Но тебя, Моя золотая Рыба, раба Моя, Божия Моя, никто не выловит из воды никогда. Плыви! Плыви, Рыба Моя святая! Плыви еще тысячу лет! И Я на тебе — в сияние и воздух синий, жаркий — еще тысячу, еще много тысяч лет плыть буду! Рыба плыла, чуть помахивая под водой розовыми, как заря, плавниками, и Он стоял на ней, подняв к небу руки, радостный Царь, великий Царь, и ветер развевал его волосы, расчесанные на прямой пробор, как носили жители Галилеи, а концы длинных волос были светлые, золотые, как драгоценная рыбья чешуя, и словно золотой чешуей была облита, обсыпана Его голова, и глаза Его, длинные, темно-золотые, плыли в синем соленом воздухе моря, как две Рыбы, как звезды-Рыбы, – и звезды, среди дня, валились на Его голову, целовали Его лицо, усыпали жемчужинами морскими Его воздетые, веселые руки — пять пальцев и еще пять пальцев, – и кричали Ему Его друзья, рыбаки:– Куда плывешь! Куда! Унесет Тебя Рыба в море! Не вернешься!
«Не вернешься-а-а-а-а…» – пело на каменистом берегу эхо. РЫБА. ЗОЛОТАЯ РЫБА. ДАЙ МНЕ СВОЮ ЦАРСКУЮ ЧЕШУЮ. И Я ЗАПЛАЧУ ЕЮ ЗА ЖИЗНЬ. И ЗА СМЕРТЬ ЗАПЛАЧУ. ПРО ЦЕРКОВЬ Церковь моя сильна и светла. Сколько веков проносится над старушкой Землей – а Церковь жива Христова, и жив Христос Бог. Почему же народ не весь встает под церковные хоругви? Почему я слышал и слышу от многих, не только от неверующих, но и от воцерковленных: не та Церковь нынче, не та? Что с Церковью случилось? А может, это случилось не только с Ней, но и со всеми нами? Грех. Покаяние. Уметь каяться. Не все мы умеем должно каяться. Я сам видел людей, не в деревне, в городе еще, среди священства, которые думали и говорили: Церковь непогрешима, Она собой все освящает, а иерей может быть каким угодно, пьяницей, вруном, жруном, в пост – да, как Юра Гагарин смеется, отбивные за обе щеки уминать, сплетником, ну негодяем со всех сторон! – а все ж он – иерей и Апостольский служитель. И такой иерей может грехи – другим отпускать, спрашивал я робко? И – неверующим тоже может быть этот ваш грешный иерей, так? Служить, но – не веровать в Господа? А что, так, притворяться? Не верю, помню, кричал я в той беседе, не верю! Невозможно священнику – быть неверующим! В священство – просто так, без Христа в сердце – не приходят! А мне тонко, насмешливо улыбались в ответ. А мне говорили: приходят, и еще как приходят! Но ведь это грех, кричал я! Это же театр, кричал я! А мне опять в ответ изгибали в улыбке губы: ну да, театр, а ты разве не знал, что весь мир – театр? И мы, священники, ведь тоже – на сцене. При народе. На виду! Мы отправляем требы, мы служим Утреню, Вечерню – мы обряд совершаем, а ведь обряд – это всегда действо, а действо – это всегда символы, жесты, костюмы особые, это – ритуал! Ритуал, повторял я про себя, ритуал… Но ведь ритуал – это магия, тихо говорил я. Уже не кричал. Кричать было бесполезно. Правильно мыслишь, но не магия, а мистика, говорили мне. Магия – это языческое! Это – первобытное! А мистика – это, брат ты наш, великое дело: все великие святые были великие мистики. Православная мистика ведь тоже существует! Эх, мало ты читал, братец, да мало еще думал. Подумай-ка поболе, тогда спорить приходи! Я уходил домой, а по дороге старался думать, думать. И ничего, кроме этой мысли, не додумывал: грешны все, грешен и священник. И покаяться он должен. И покаяться, может быть, должна вся наша Церковь. Каждый в Ней. Каждый малый диакон. Каждый сельский иерей. Каждый важный, именитый митрополит. И – Патриарх сам должен покаяться. Покаяться во грехах, что не каждый совершил – что вся Церковь совершила, со времен Великого Раскола, совокупно, сочетанно. А еще думал так: нет, Церковь – не театр. Наряды наши смысл большой имеют. Вот ряса – она черная, она – умаление наше и строгость наша, воздержание наше и ночная молитва наша. Ряса – это для труда, для дня и ночи нашей. А риза – это свет, Солнце и праздник! Риза – упование, риза – Осанна. Разве это театр, когда даже одежды наши древние великим чувством и великой мыслю согреты?! И каждое слово в Литургии – не театр. Каждое слово в Литургии – солнечный луч! Прямо в сердце ударяет! И Таинства – нет, не ритуал. Таинства – это тайна! Тайна сия велика есть… Я всегда волнуюсь, весь дрожу, когда исповедь у человека принимаю. На себя, на грудь свою ведь всю его тяжесть, всю боль его принимаю. В охапку все его грехи беру – и во костре Господнем – сжигаю. В покаянном, мощном огне. И я – огня сторож. Это Господь его разжег, а я – сторожу! Поленья бросаю… Горите, грехи! Голову кающегося епитрахилью накрываю, а руки дрожат. И голос срывается. Что, думаю, сердце не выдерживает твое, Серафим? Ты такой чувствительный, что ли, нежный? Отпускаю грехи – епитрахиль подниму – и вижу человечье Преображение. Свет из лица льется! Словно бы лицо вытерли мокрой тряпкой, и проступил чудный Лик! В каждом – Лик. В каждом – Господь. Говорю с каждым и вижу: Господь в нем. А в разбойнике, спрашиваю себя, а в преступнике? И тут же сам себя устыжаю: Христос-то, на Кресте, разбойника с Собою уж в Царство Свое – взял. ПРО ЧЕЛОВЕКА Куда идет человек? Куда идет человечество? Если бы знать. Знал бы – соломки б подстелил. Жизнь нынешняя течет рядом с Церковью. Плохо течет, грязно. В грязной реке все бурлит, перекатывается, несется: дети беспризорные по подъездам пьянствуют, колются, любятся, как собачки, во дворах за сараями; молодежь над Церковью смеется, женится-разводится, молодые изменяют друг другу походя, быстро-живенько, даже и не задумываются, что творят. У детей – взрослые врачи – у маленьких совсем, у нежненьких! – вырезают печень и почки, разные другие потроха, чтобы богатеям, за великие деньги, их вживить. А дитя умерло? Ну да, так ему и надо! Жизнь у дитяти была – никчемная, дешевая! А – дорого продана. Изругаться охота. И – грешник, ругаюсь. Плохо ругаюсь; грязно. А потом на колени валюсь. У Господа прощенья прошу! Что проку в ругани моей поганой, если она ничего в миропорядке не изменит? Как молодым указать: вот дорога ваша – Христос? А надо мной посмеется вайшнав: а моя дорога – Кришна! А надо мной ухмыльнется буддист: а моя дорога – Будда! Еврей оскалится: лучше Ягве нет Бога! Мусульманин отвернется презрительно: зачем мне в нос суешь Христа своего, Аллах велик, и Мухаммад – пророк Его! И лепечу жалко, тихо, косноязычно: Христос… ведь Он – Царь Царей… Не верят. Не верят! Но не может человек без Бога. Без – любого. Человек создан так, чтобы – верить. Без веры человек пропадет. Вымрет. Ибо вера – в крови течет у человека, ибо в человека вдохнул Бог Дух Свой; ибо человеку потребно после долгого пути очутиться в доме своем, и Бог – Дом его, и Бог – очаг его, и, даже если в жизни у человека не было любви, то Бог – прибежище его и любовь его. ПРО СМЕРТЬ ДЕРЕВНИ Вот умирает деревня. Изнасиловали — и убили. Через гибель деревни я вижу гибель страны. Утешаю себя: не гибель, а болезнь! Выздоровеет она! Воспрянет! Но глаза Деревни Умирающей глядят на меня, как с черной иконы. И не знаю, чем – ей – помочь. Дров бабкам наколю. Воды старикам притащу. С хором детей в детдоме псалом разучу, разучу Аллилуйю! Музыка, ясная музыка, помоги мне! Помоги им – выжить и жить… И недоволен я собой. И не возгоржусь я, потому что чем мне гордиться? Если бы я мог оживить мой Василь! Если б я мог – его – воскресить! А что, умирает он?! Да, умирает. И ничего с этим не поделать. Ведь и человек умирает тоже; и зверь умирает. И сдыхает корова, на человека глазами, полными слез, глядя. И кот умирает, старыми желтыми когтями вцепляясь в морщинистую руку старой хозяйки. В старых домах медленно, как лампады, гаснут старики. В школе все меньше детей: не рожают молодые. Продали пристань. Сожгли лесопилку в Хмелевке. Пьяные мужики день и ночь слоняются по Василю, клянчат у стариков и старух, просят друг у друга, у продавщиц в магазине: ну дай, дай двадцатку на самогонку!.. дай, не обеднеешь… Мужикам негде работать. А ночной бар под магазином открыли. И под другим – в подвале – пивную. Вот тебе тут и вся Церковь, Серафим ты убогий. Сижу однажды на лавке у сельсовета. Подходит мужичонка – соплей перешибешь. Разит от него за версту! Рядом сел. Глаза как две незабудки, рожа мятая, как грязная портянка. На меня уставился, как кот на сметану. Вынимает из кармана три куска туалетного мыла. «Купи, браток, батюшка, а? Ты ведь добрый, а… Купи, двадцать рублей всего прошу! Выпить ну просто ужас как охота! А мыло, оно ведь десятку стоит! А тут целых три куска-то! Сэкономишь червонец, ну!..» Я безропотно вынул деньги. Оставь себе свое мыло, говорю. Мужик мыло в карман положил. Незабудки просияли солнечно. Морщинки все гармошкой собрались на роже! Кричит мне: «Эх, ну ты молоток, батюшка, да! Твой Христос тебе этого не забудет!» Твой, он тогда сказал. ТВОЙ ХРИСТОС. Не «наш», а «твой». И я ощутил дышащую чернотой бездну, разделяющую нашего Бога и наш народ. В этом есть простой, каждодневный ужас нашей страны. В этом есть ее древний, великий ужас. Князь Владимир огнем и мечом крестил Русь. А Андрей Первозванный, радостный, светлый Апостол, светло ходил по брегам Днепра, нежно, чисто учил Господней любви. Разве для того, чтобы научить любви, надо убивать? Разве для того, чтобы спасти человека от мучительной жажды забвенья, надо купить у него три куска пахучего цветочного мыла? ПРО ГОСПОДЕНЬ ОГОНЬ Господь выловил ночью Золотую Рыбу и отпустил Ее; Он отпустил Ее в воду руками Марии Магдалины, возлюбленной Своей. После того, как они отпустили Рыбу на волю, молча на берегу сидели они, и Господь разжег на песке костер. Пламя ярко горело, и Иисус смотрел на огонь. Он любил глядеть на огонь, ибо огонь напоминал Ему жизнь человеческую: так же, как огонь, горит она и сгорает, и пепел остается. И спросила Господа Мария Магдалина: «Скажи, куда уходит огонь, когда догорает он? Только ли пепел один остается в кострище?» И ответил Иисус: «Огонь пребывает во всем. В любом стебле и цветке; в любом плоде незрелом и спелом. Огонь пребывает внутри камня и внутри дерева; разломи камень – и найдешь его, разломи древо – и там огонь найдешь. Огонь пребывает внутри земли, огонь пылает на небесах, ибо звезды огонь есть великий. Огонь внутри тебя и Меня пребывает, и это он дарит нас друг другу под сверкающим звездным Покровом. Как же он может исчезнуть, если он пребывает везде и вечно? Сгорают всего лишь дрова в очаге и ветки в костре. А сам огонь – гляди, как он весело пляшет, как алые руки его тянутся к звездам! Огонь уходит в небо. Небо – обиталище огня. Когда Меня казнят, Я воскресну на третий день после казни, и Тело Мое будет тело огненное». И заплакала Магдалина, и поцеловала руку Иисуса, и так сказала: «Я верю Тебе! И что, все мы станем огнем?» Иисус печально поглядел на нее и сказал: «Мы не умрем, возлюбленная моя; мы превратимся в Предвечный Огонь, и так мы воссоединимся с Богом – Отцом нашим и Отцом Моим» И спросила Магдалина, плача и держа Господа за руку: «Поможешь ли Ты мне, Господи, перейти реку огня, когда настанет срок?» И тихо ответил ей Иисус, с улыбкой в возлюбленное лицо глядя: «Я всегда буду с Тобой, и при Переходе Огненной Реки – тоже. Все есть Огонь. Вначале был Огонь, и Я пришел крестить не водой, но Огнем, и Я воплощусь в Огонь при Воскресении Своем, и нельзя будет касаться Меня. И Я буду являться людям, уверовавшим в Меня и не уверовавшим в Меня, Благодатным Огнем во храме Воскресения Моего, в Святую Пасху Мою. Аминь». И Магдалина сказала: «Аминь». И встала на колени на сыром песке, в ночи, и под звездами обняла крепко босые ноги Господа своего. ПРО ВЛАСТЬ Церковные власти. Власти. Да ведь и мирские власти – тоже. Надо мной – над нами всеми – всегда – власти, власти. Так устроен людской муравейник. Улей людской. Должна быть матка-царица; должен быть Царь; должен быть Патриарх. Это непреложный закон. Иначе улей развалится без матки. А страна – без Царя – сгинет. Должен кто-то, кто больше и превыше всех, на троне сидеть. На самом высоком амвоне – в самом главном храме стоять. И все должны лица задирать кверху, все должны на колени падать и кричать: «Господи, сохрани нам Владыку нашего! Дай ему многая лета!» Это – правильно. Это – дано. Это назначено так. Мир так устроен. Миру нужен цемент. Цемент – это власть. Она все шаткое скрепляет. Что ж мы на власть-то то и дело ропщем?! Это не нравится. Это не по сердцу. Это – глупо. Это – жестоко. Это – нечисто. Это – жалко. Это… Взойди сам на этот трон, на Лобное это место, да и правь, как сможешь, думаю я. И все же народ наш едкий. Режет не в бровь, а в глаз. «Отъелись священники! Все толстопузые караси! Все на иномарках раскатывают! Исповедь в пол-уха слушают! Службу – равнодушно барабанят, как часы – пономарь! Жен как перчатки меняют! С прихожанками смазливенькими любятся прямо в храме, в алтаре! Ну, и где ж тут непогрешимость Церкви?! Мы бы шли к Ней, на Нее, как на Вифлеемскую звезду! А Она… а Владыки Ея, погрязшие, как вавилоняне, в роскоши да в жратве да в разврате…» Если б я, я один, мог бы прощенья попросить у Бога и людей за все прегрешенья иереев в ограде Церкви – я стал бы на колени и попросил бы. А если б тебе сказали так: отец Серафим, мы возьмем жизнь у тебя, во имя того, чтоб вся Церковь тут же стала безгрешна, чиста и светла, как были светлы Двенадцать Апостолов под крылом Христовым, – отдал бы жизнь? …без лишних слов. Вот я. Берите жизнь мою. А диавол захохотал бы тут над ухом: а Настя?! А Настя?! Ну что Настя. Заплакал бы. Сжал бы зубы: сказал так сказал, берите так берите. ПРО АПОСТОЛЬСТВО Думаю: почему за Христом шли Ученики Его, Апостолы, а нынче расклад такой: паства и священники, и Патриарх – над ними? Где Апостолы? Где апостольство? И что такое апостольство теперь? Понимаю так, и вновь и вновь повторяю: путь русского священника сейчас, вот сегодня – это Апостольский путь. Путь свидетельства о Господе. Да не будет ересью сказать священнику пастве своей: я вижу и слышу Господа, я с Ним каждый день, каждый миг, и Он – со мной, и свидетельствую. Да не будет ересью идти священнику – после Литургии – в Мiр; проповедовать мирянам о Христе Боге; не так, как американцы это делают, протестанты, пресвитерианцы – с ярких сцен, залитых светом софитов, вроде как актеры, кричат и прыгают от восторга перед публикой: Иисус! Иисус! Сладчайший!.. Проповедь Апостольская – это не радение. Это не восторг и не танец. Пусть у индусов Шива танцует, Шива Натараджа. Пусть хороводы водят веселые девки вокруг Светлояра в ночь на Ивана Купалу. Апостольство – это и миссия священника, и повседневная жизнь. Вот настал день, и, Господи, благодарю Тебя за него! И – иду рассказать о Тебе, Живом, братьям своим, прихожанам своим, друзьям и соседям, врагам и далеким своим. Ибо для Апостола нет ближнего и дальнего: есть единственно Тот, Кто не знает о Христе. Поэтому надо идти. Поэтому надо рассказать. Часто мечтаю: чисто выстираю рясу свою, высушу на Солнце на Иулианиной веревке бельевой. Надену чистую, и этою же веревкой подпояшусь. Скуфью – на темя. Котомку – за плечи. В котому положу: Евангелие, хлеб и вяленых лещей парочку, спички, соль, пару вареных картофелин, пару свечей парафиновых, толстых, – жечь, Господи, на ночном речном берегу во славу Твою. С Иулианьей попрощаюсь, расцелую ее, матушку, троекратно. Поклонюсь ей низко за всю ее доброту. Никитку обниму, потреплю по головке русой. А о Насте так помолюсь: живи, родная моя. Только – живи. И пойду по земле. Голодным остаться не боюсь: накормят добрые люди. Буду проповедовать о Христе. Буду свидетельствовать о Нем. Буду собирать в котому свою не мертвые, а – Живые Души. ПРО ВОЙНУ И ВОССТАНИЕ Будет восстание молодых и жестоких. Поднимутся они. Ибо не смогут кровь не пролить, видя, как родители их страдают бесконечно под чугунной пятой государства чиновников и богатеев. А может, восстанут молодые не потому, что родителей их Молох задавил? А – лишь потому, что им самим до страсти охота кровушку людскую пустить? Кровь… Она обладает силой. Она притягивает. Ее, красненькую, текучую, горячую, охота увидать. Ее охота – пролить. Оружие, что стоит огромных денег, распри между Церквями, безумная смерть шахида, что несется в самолете – протаранить набитый людьми небоскреб, нож бандита в крепко сжатом булыжном кулаке – все ничто перед этой древней жаждой: ПРОСТО ПРОЛИТЬ КРОВЬ. Почему это запрятано в человеке? Отчего эта болезнь в нем? Вот тут и думаю про Каина и Авеля. Думаю про Елеазара, коего кинжалами за веру отцов его закололи, как барана. Думаю – про Распятие. И про тысячу распятий во все времена и века. Кровь Христа тоже пролили. Кровь лилась из пронзенных гвоздями ступней и ладоней Его. Кровь брызнула из Его бока прободенного; и копьеносец Лонгин, что сделал это, весь обрызганный Кровью Его, пал на колени, заплакал и уверовал. Кровь – это жизнь. Кровь Христа – это Жизнь Вечная. Но молодые не будут думать о Христе, когда будут восставать против власти. Они будут думать о крови врагов своих, которую надо пролить. И все. Все так просто. А что будет потом, после новой революции, после крови пролитой новой? А ничего. Все так же будут рыдать матери над телами убитых сыновей. Все так же будет новая власть диктовать законы свои. И молодые, что с кровью и в крови возьмут власть, через короткое время – в таких же злых, надменных и богатых превратятся, которых они недавно свергали. Так что же, круг? Цикл, значит? Все повторяется в Мiре? Христос пришел, чтобы нас вырвать из Адского Круга. Люди это поймут! Но когда поймут – может быть уже поздно. СНОВА ПРО МОЮ ЕРЕСЬ Религия и Мiр – Жена и Муж. Мiр обручился с Религией, и Мiр пытается быть Ей верным супругом. Может ли выжить Мiр без Религии? Все века, если обозреть их из подкупольной, звездной выси, говорят: нет. Может ли быть Религия без Мiра? А кого Она тогда будет обнимать? Кого целовать? От кого – детей зачинать? Вот и думаю: спорят люди о Богах своих, перегрызают глотки друг другу, а все ведь так просто. Чисто так. Ясно. Был хоровод Богов, до Богоявленья. Вился на земле и в небесах танец Богов: до Христа. Пришел Христос – и засмеялся: ведь Я истинный Сын Божий! Я есмь Отец! Все так просто… прозрачно… А две тысячи лет после Распятья – Мiр, обнимая обеими руками жену свою Религию, все вопит, ревнивец: «С кем Ты мне изменяешь?! С кем, скажи?!» Кто лучший из Богов?! Аллах?! Ягве?! Будда?! Брахма?! Вишну?! Шива?! Кришна?! Ко мне однажды, это было еще в Нижнем, на исповедь явилась женщина одна. Строго одета: черное платье, черная баранья шубка. Шапочка черная. Алмазы в ушах. На колени передо мной встала, исповедуясь, шубку не побоялась запачкать. Бормочет: «Я, отец, грешна очень! Очень! Я много Богов люблю! Я – всех люблю! И индийских всех, ведь так хороши они, ведь это же праздник такой! Шива пляшет, Кришна сметанку ворует, у, прелесть… с красавицей Радхой, смуглой пастушкой, в озере купается!.. А Будда, ведь это такая прелесть, Будда!.. Он такой смирный… нежный! Он учил, как надо освобождаться от страданий… Он был бедный, ходил по дорогам в мешковине, под деревом – спал!.. А Ягве! Чудо! Громовержец!.. А правда, что Ягве был Отцом Христа?.. или неправда?.. В общем, грешница я, отец Серафим! Всех люблю! Как – проститутка! Только бесплатно! Отпустите мне грех мой, если его вообще возможно простить!» Стоит дамочка в черном на коленях, голова ее, под кудрявой шапочкой, епитрахилью моей, серебром вышитой, прикрыта. Я растерялся. Не знаю, что и сказать. Думаю: сейчас скажу доброе слово ей – в ересь впаду. А хочу, хочу доброе слово-то ей сказать! И так говорю ей тихо, чуть слышно: «Вот именно, раба Божия Татиана, ты все твердишь: прелесть, прелесть, – это и есть прелесть. Прельщенье это. Ты вроде как елку нарядила, у себя дома поставила, всех Богов Земли на праздник пригласила, пирогов им напекла, салатов настригла, шампанское по бокалам разлила – и водишь с ними со всеми хоровод вокруг елки! Верно я понял?» Она, со слезами на глаза, шепчет: да, да… Я тоже шепчу, чтоб другие исповедники не слышали: «Так вот. Вы мне тут перечислили всех, кого любите. Да только ни слова о Христе Боге не сказали! А почему? О Нем-то почему ж ни слова? Или Его вы – не любите?..» Дамочка ко мне лицо подняла. Епитрахиль пальчиком отодвинула от носа. От нее хорошо, нежно пахло пряными, сладкими духами. «Почему же! Люблю. Очень даже люблю! Больше всех – люблю!» Я вздохнул. Ох, ересь, ересь сейчас дамочке выдам… «И Он всех – тоже любил», – шепчу. Дамочка аж разрумянилась. «Ура, – шепчет, – ура! И Он тоже!.. Значит, не такой уж это тяжкий грех, отец?.. А то тут мне один священник сказал: в Аду будешь гореть за свои помыслы, несчастная!..» Я произнес очистительную молитву. Перекрестил дамочку. И сказал над ее затылком, над каракулевой шапочкой, прямо в ухо с алмазной серьгой: «Не будешь ты гореть в Аду. Солнечная ты. И преизбыток любви в сердце твоем. И Господь тебя давно простил. Сразу – простил, как ты перед Ним, вот здесь, во храме, на колени встала». Как это перед Ним, глаза круглые делает, я же – перед вами на колени встала! «Нет, – говорю, перед Господом, перед Иисусом ты сейчас стоишь. Я – лишь слуга Его малый. Я проводник Его воли. Его Святого Огня глиняная плошка, малая лампада. Молись». Она встала и ушла из Карповской церкви радостная такая! Как невеста на свадьбу, пошла! Мне показалось – и фата метельная за бараньей шапочкой летит, развевается… Я понимал: я ей на всю жизнь в сердце праздник поселил. И теперь она ко Христу не пойдет – побежит. Потому что интересно ей станет: как это Христос всех Богов понял и полюбил? Как? …а с точки зренья любого православного иерея – я ересь ей сказал. А должен был строго, сурово возгласить так: ну что, грешница великая?! Наелась-напилась поганых, языческих, диавольских чужих ересей?! Не вырвало тебя еще?! Не вывернуло наизнанку?! Вовремя, матушка, метнулась во храм, вовремя! А то демоны многобожия загрызли бы тебя, изжевали бы однажды ночью, в теплой постельке, ты бы так и умерла, не покаявшись! …но ведь не сказал я так. ПРО АНТИХРИСТА Лег сегодня спать. И мысли в голову лезут. Недобрые, черные мысли. Встал. Сел к столу. Стал их записывать. Вот пишу их, может, на душе станет легче. Думал о том, как рядом, как близко сейчас пришествие в Мир новой религии. Мир должен обновляться. Это я понимаю. Может, Мир устал от старого Христа, и стерлась с Его иконы последняя позолота? Но Он говорил: «Се, творю все новое». Значит, Он Сам хотел, желал и от людей новизны? Как обновится Мир? Всегда так было – через Нового Бога. Женщина обновляется через рождение нового ребенка. Мужчина – через новую женщину. Государство – через новую торговлю, через открытия новых земель, через революции. Миру нужно новое потрясение, чтобы воспрянуть. Потрясенье, что прогремело две тысячи лет назад, значит, изжило себя? Истончилось? Осыпалось сухой чешуей с высохшей рыбы? О, ужас. Нет, не может быть. Сжимаю кулаки над тетрадью. Не может этого быть! Иисус! Ты же… Гляди, спрашиваю себя жестко, разве не стала сейчас, в России, наша Церковь такою, какой была иудейская Церковь и первосвященники Ея во времена Господа Иисуса? Думаю: а если Он придет – мы, священники, что, не отправим Его на казнь? Узнаем ли мы Его? Он-то нас – сразу узнает. Он и так нас знает. Знает о нас все. А знаем ли мы все – о Нем, нынешнем? «Христос среди нас! И есть, и будет», – приветствовали друг друга первые христиане. Почему мы так друг друга не приветствуем? Почему очерствели, закоснели сердца наши? И родится Человек, который… Нет, не буду думать. Страшно. Господи, возьми от меня дьявольское искушение. Нет! Доскажу. Кому ж еще и скажу, как не Тебе, Господи?! …родится Человек, что скажет: я есмь Новый Бог, и я возвещаю Новый Мир, и я не один, а со мною – Богиня моя, ибо не может быть Бог один, в мужской ипостаси, а женскую – должен нести рядом с собой и в себе! Я – Новый Царь Мира, а она – Новая Царица Мира! Мы есмь супружеская пара, и мы несем в Мир Новую Свободу и Новый Порядок! И Новое Поклонение! И Новое Сознание! И… новую… Любовь… …ну что ты бредишь, отец Серафим, убогий отче. Ты ж сейчас про Антихриста лепечешь. Про живого Антихриста. И про зверицу, про диаволицу его. Значит, новая религия есть шаг к Антихристу?! Боже, Боже… Неужели Ты есть Первый и Последний… …аз есмь Альфа и Омега, Начало и Конец всего… …сидел за столом, пока веки не отяжелели и глаза не стали слипаться. Измучил себя в край. Воды напился из ведра, как теленок. Потом лег. Слышал, как храпит Иулианья в комнате своей; как сопит сын мой, Никитка, в закутке своем. Он спит в закутке, где раньше спала нянька хозяйских детей. В закутке подвешивали зыбку, и сонная нянька качала ее ногою. Дом-то старый. Мне кажется, я чувствую, как пахнет в закутке нянькой, грудным молоком, нажеванным ржаным хлебом в тряпке; свечным нагаром; сладким бабьим потом, лампадным маслом в красной стеклянной лампадке. ПРО ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ Я часто думаю: вот если б я вживе встретился с Тобою, Господи! Как бы я счастлив был! А как придешь Ты? Писание говорит: явишься Ты в блеске и славе Своей. На облаках! На тучах грозовых! В блистанье молний! В окружении всех Твоих Святых! Деревья превратятся в парчу, и Солнце – в золотой воинский щит; красная Луна покатится по небу, и лезвие ее, как лезвие пилы, будет отрезать живое от живого и мертвое – от мертвого. Все стрекозы и жуки воздымутся в воздух, и черно станет в небе от полчищ их! Звери завоют и заплачут! Дети зарыдают! И вдруг тучи разорвутся. И хлынет Свет! Твой Свет! И в ослепительных лучах встанешь Ты – ясный, счастливый, с лицом совсем не грозным, не жестоко перекошенным яростью Последнего Суда, а – нежным, любящим, как нежный и любящий Ты пребывал при Первом Пришествии Своем! Ты взглянешь на кричащую далеко у Тебя под ногами, нищую Землю людей – и ответно крикнешь им: «Я пришел, как обещал! Я – с вами!» И все вздернут к небу безумные, страшные лица. И – дровами повалятся наземь! Руки будут тянуть! Плакать! Вопить! Спаси нас, Господи! Пощади нас, Господи! Грешны, грешны, грешны, Господи… Да, крикнет Господь, грешны вы! Нет никого, кто – без греха! Но не карать Я пришел страшно, а – напоследок – любить! Грешники великие! Преступники отвратные! Злодеи окаянные! Те, кто насиловал, и жег, и грабил, и резал, и пытал, и предавал, и на закланье целые народы отдавал! Я Господь милости, а не жертвы. Милости, слышите ли! Я – сегодня – Судом Своим – Судом Последним – Приговором Коротким – прощаю всех! Прощаю – навсегда! …о если бы так… Я закрыл руками лицо и так сидел. И под ладонями текло горячее, горькое. ПРО ЗЕМНЫХ БОГОВ Аллах, по представлению мусульман, не явился после Христа. Аллах был всегда, Он вечен и велик, Он всеобъемлющ, и Он – господин, а ты – жалкий Его раб. Когда мусульманам говоришь о Христе, они пожимают плечами: ваш Христос – всего лишь пророк Иса, рожденный от женщины Мариам и мужа Юсуфа. Хороший пророк ваш Иса, дельные вещи глаголил. Но слава Всемилостивого Аллаха затмевает славу любого земного пророка! И заткнитесь вы тут с вашим Христом! Итак, Христос – по-мусульмански – всего лишь человек. О Божией ипостаси Его мусульманин и не догадывается. Суфии – те догадались. Суфии – загадочное племя. Безумные дервиши им родня. Суфии знают прекрасно, что Христос – Бог; но молчат об этом в стране, где все просто кричит, вопит во всю глотку об Аллахе Всемогущем. Когда говорю с иудеями, они морщат нос: фи, ваш Христос! Ваш Христос – песчинка малая против Всемогущего Ягве! Ягве – да, велик и грозен, и в порошок тебя сотрет, а потом снова родит и все тебе возродит – и детей твоих, и богатство твое, и здоровье твое, и ослов твоих, и козлов твоих, и коров твоих, и сундуки с самоцветами твои. Хм, улыбаюсь, слушая про судьбу Иова, значит, в этом смысл всей жизни – не потерять веру во Всемогущего Бога, когда Он забирает у тебя твою жизнь? Только лишь в этом? Одна еврейская красивая девочка, лет двадцати, живущая в Хайфе, когда беседовали мы о Богах земных и небесных, – она приехала в Василь из Израиля, отдохнуть на недельку среди русских березок, на молочке, ягодках и грибочках, – презрительно закидывая прелестную, гладко причесанную, почти фарфоровую головку, цедила сквозь фарфоровые зубки: к черту вашего Христа! К черту вашу вечную благость и милость! Бог – это Бог здоровья, размножения, продолжения рода, земных великих, прекрасных благ, честности и работы во имя Его! А – не Бог затвора, изнурения и слез, вечных поклонов в церквях на коленях, задом кверху! Не Бог ханжеского покаяния! Вы покаетесь в храме – а назавтра опять бежите грешить! Да еще как! Потому что у вас эта вечная проповедь любви и прощенья! Какое, к черту, прощенье?! Вот и распустили всех прощеньем-то, страну в кулак не соберете! У нас – железная дисциплина! Потому что наш Бог грозен! Он грозен, да! Строгий отец в семье тоже грозен! Но одной рукой Он карает, Ягве, а другой – вознаграждает нас за праведную жизнь! Ягве – Бог великой радости жизни! А ваш нудный Христос – Бог унынья, молитв в одинокой келье и… и… и нищеты! Бедноты да бродяг этот ваш Бог! Всяких одяшек подзаборных – это Бог! А удобно устроились нищие ваши: не хотят работать лентяи – а-ах, это Христос нам страданья послал! У! Ненавижу! Девочка говорила искренне, задыхалась от настоящего гнева. Я слушал и молчал. Напоследок она еще выкрикнула: я дома в микве купаюсь, в святой воде! Очищаюсь! Ягве освящает водой женщину! У нас мать – глава рода, главная в семье! И это здорово! Я гиюр прошла, чтобы за иудея замуж выйти! И у нас будет радостная семья, счастливая, много детей, и они будут есть хорошую еду, праздновать с нами все иудейские праздники, и славить вместе с нами Бога Ягве! Наши дети вместе с нами тоже празднуют праздники и славят Христа, тихо сказал я. И с чего вы взяли, что Иисус – это изнурение и слезы? Красивая девочка встала, фыркнула, тряхнула золотыми восточными сережками и ушла. На столе осталось лукошко с земляникой: она принесла ягоды мне в подарок. Я знал вайшнавов: в Нижнем на главной улице города, на Большой Покровке, они пляшут, под бубны и барабаны, веселые, дикие танцы. Кто во что горазд! Ноги выбрасывают, откалывают коленца. Кто в шароварах цвета зари; кто в темно-синих, вышитых золотыми звездами сари. Индия и Русь! О, сестры вы! Кто разрубит ваши сплетшиеся руки топором?! Но ведь рубят же, и топор этот – православный. Те, кто молится Кришне, для православных владык – опасная секта. Я однажды беседовал с лысым вайшнавом, уже пожилым человеком, с седыми усами, с седой косичкой, ползущей с лысины по спине, между худых лопаток. Он сказал мне: «Кришна, ведь это такой радостный Бог! Он – всегда радуется! Всегда танцует! А ваш Христос все время плачет-рыдает. Разве это надо человеку?! Человеку радость нужна! А не слезы! Человек убегает от страданья! А ваш Христос говорит: страдайте, надо страдать!» Я тихо спросил: где это рыдает Христос? Где, в каком Евангелии написано, что человеку надо страдать? В вашем, усмехается лысый вайшнав. А я ему: а вы Евангелие читали? Молчит. Потом как крикнет: «Я от Христа вашего сломя голову убежал! Бежал и думал: а вдруг догонит?! Я здесь – радостен! Светел! Мне никто не зудит над ухом: кайся, крестись, этого не ешь, другого не ешь, шаг влево – стреляю, шаг вправо – стреляю…» Я понял: у него кто-то в семье, может быть, мать, была ревностной и глупой христианкой. И с буддистами говорил я. Из Бурятии, из Иволгинского буддийского Дацана, в Нижний Новгород ламы приезжали. Это было, когда Далай-лама в Москву прилетал. В Доме культуры на Покровке встречу с ламами устроили. Православных священников пригласили. И меня с отцом Максимом позвали. И мы пошли. Тихие, нежные ламы, в оранжевых и ярко-малиновых одеяниях, с лицами коричневыми и блестящими, похожими на начищенные медные тарелки, говорили со сцены: о, не противьтесь ничему! Ведь ничего же на самом деле нет! Вы думаете, это мы тут сидим? Нас тут нет. Вы думаете, сердце бьется у вас в груди? Сердца вашего нет. Вы думаете, люди умирают, воюя, на полях сражений, обливаясь кровью? Ничего этого нет. Нет, и все! Потому что ничто – рядом! Ничто – в нас! В нас – пустота! В нас – нирвана! Это – высшая благодать, пустота! Ибо в пустоте – вся полнота, все роскошь мира! В ней – все времена и все земли, все звезды и все планеты… Я не выдержал, встал в своей черной рясе и громко, на весь зал, сказал: а что ж вы пустились в дальний путь, чтобы встретиться с Далай-ламой в Москве? Что ж вы вот тут сидите, в этом зале? Ведь Далай-ламы нет! И зала этого – нет! И нас всех – тоже нет! Отец Максим беззвучно засмеялся в русую, рыжую бороду. Публика зароптала. Я низко поклонился почтенным ламам и вышел. И в глазах у меня еще долго стояло золотое, багряное, оранжевое сиянье их святых балахонов. …я сознаю, что я мало что знаю о других Богах. Я знаю, что буду знать еще меньше – ибо Христос Бог поглощает все мои чувства и мысли. Он владеет сердцем моим, а не только временем моим и жизнью моей, когда на Утренях, Вечернях, Литургиях и Всенощных бденьях я посвящаю ему и пастве Его всего себя, без остатка. Но я вижу, как каждый, посвященный иному Богу, отстаивает право его Бога на жизнь. На то, что его Бог, и только Он, носитель Истины. А все остальные – ложь. Лжебоги. Когда люди найдут, все, единственный путь ко Христу? Когда люди поймут – все! – что Боги – родня друг другу, а не враги? Доколе сражаться мы будем, как злые солдаты? Биться насмерть? Господи, Господи, помяни всех, кто хулил Тебя во имя Иных Богов, во Царствии Своем. ПРО ЧУЖОЕ И РОДНОЕ Я – еретик. Я грешен, Господи. Сильно упованье мятущейся души. Я и во Христе Боге, и со Христом, и с Иными Богами; я и на щите, и со щитом, и иду сквозь ряды чужих Богов – босыми ногами; я рвусь, я вырываюсь из канона – не сковывай меня по рукам и ногам! – и я смиренно возвращаюсь в канон, ибо внутри канона – бесконечность и синяя бездна. Я взыскую Широкого Неба во всей его полноте, во всей его красоте, бездонности, синеве, со всеми алмазами и млечным безумьем сонма его звезд. Ибо другие народы тоже Широкого Неба взыскуют! Они – тоже – Бога Истинного ищут! А есть традиция твоего народа. Есть родной обряд. Есть обычай родной, сердцу милый. Так делали отец твой и мать; так делали деды твои и бабки; так делали, в веках, предки и пращуры твои. Есть родные горшки, родная печь, родное молоко и родная простокваша. Родное вино и родной хлеб. И ты пьешь родное тебе. И ты ешь тебе родное. Чужой хлеб кто без отвращенья впервые вкусит?! А тибетцу родное молоко яков и рисовая лепешка подгорелая. А индусу родное молоко буйволицы и огни по воде — в священную ночь Девапали. А индейцу родной горький священный чоколатль и пареный кукурузный початок. Господи, Христе мой, Боже, неужели Ты для других – для тех, кто молится Иным Богам – тоже чужой хлеб?! А ведь это так и есть. И надо смириться с этим. ПРО РОДИНУ Святая моя. Родная моя. Ты единственная моя. Я так рад, что ты Матерь моя. Ты моя Богородица, Русь. Ты мой бирюзовый зенит после черного ливня. У тебя два крыла, Птица моя. Одно крыло – черное. Рты перекошенные, зубы оскаленные. Крики яростные. С врагами война. Ножи в кулаках. Пистолеты в карманах! Армады истребителей в небе! Эсминцы и линкоры в морях, начиненные смертью! Другое крыло – золотое. Улыбка ребенка. Ноги босые бегут по плюшевой, как бабушкин коврик возле печки, травке. Вода отражает пухлые облака. Снеговые горы облаков медленно, важно идут, летят из-за них в голые, беззащитные лица золотые копья лучей. Река, луга… Волга… Христос босой, глаза Его синее неба… Может, это две России? В которой же я живу? За какую же я – молюсь? Или так: Армия нужна, чтобы сеять смерть, а Церковь – чтобы эту смерть освящать и отпевать? ПРО КОЛОДЕЦ Источник, колодезь, чистая, небесная вода… Зубы ломит… Я вспомнил, как мы с Настей умывались в колодце. И пили из колодца воду. Это было в жаркий день. Нестерпимо жаркий летний день. Медовый Спас уже прошел, ждали Преображенья. После Утрени в храме мы поднялись на хмелевскую гору над Волгой. Синь обняла нас. Волга казалась древним синим Морем-Окияном. И вот-вот выплывет из-за Телячьего, курчаво-зеленого, тучного ивами и серебристыми ветлами острова прекрасный зверь Китоврас! Мы встали около колодца. Настя, улыбаясь, откидывая волосы с потного лба, сама закинула в колодец ведро, и оно гремело, падая, считая бревна. Мы вместе вытащили ведро. Оно было полно синей, искристой влаги. Я не удержался, наклонил голову и сразу отпил. И задохнулся от льдистого, яростного холода! Настя засмеялась:– Не быстро… Не так быстро!..
Поставила ведро на край колодца. Сложила руки лодочкой. Плеснула себе водой в лицо, умылась. А потом обернулась – и, хохоча, в меня плеснула! Я стоял, весь мокрый, с рясы стекала вода. Я смеялся мокрым лицом. Я не отирал воду подолом рясы. Я обезумел от радости. Привлек к себе Настю, прямо тут, над колодцем, и она зашептала, упираясь мне в грудь кулачками:– Отец Серафим… здесь же люди… увидят…
Я целовал ее и чувствовал себя рекой. Плывущей, текучей влагой. Я плыл, тек и втекал, вливался в теплые, свежие губы любимой моей. В Бога моего. В Истину. В небо мое. В Волгу мою. В синеву мою, свежую, ледяную воду мою, в колодезь мой, у коего Архангел Гавриил настиг Богоматерь мою и возгласил Ей: скоро, скоро родишь Господа, на радость нам. Я расцеловал Настю и положил руку ей на живот. И она руку мою не сбросила. Лишь сильней прижалась ко мне. А потом отпрянула, наклонилась над ведром, губами втянула воду – и снова приблизила ко мне лицо. И сама поцеловала! И я вглотал из ее рта чистую, сладкую воду, как Святое Причастие, вобрал. ПРО ОБОЖЕНИЕ Вдруг открылось: каждый может принять живое, живейшее участие в Жизни, Смерти и Воскресении Христа. Каждый – это может! Каждый – может обожиться! Человек не может стать Богом по рождению; но он может стать Богом по благодати. Так сказал мне однажды отец Максим. Об этом мечтали древние святые отцы. Об этом перестали мечтать нынешние иереи. Окормить службами паству – вот и весь великий труд. Ну да, Таинства; но Таинства, напрямую призванные обожить каждую живую душу, часто превращаются просто в торжественный древний обряд, и прихожане смиренно исполняют его вместе со священником, не понимая, зачем, для чего они делают это. А ведь Христос сказал: все вы будете, как Я! Все мы будем, как Он; когда? Когда станем переживать Его жизнь как свою. Но это трудно, это почти невозможно, ибо каждый живет свою жизнь, и для него она – дороже всего. Гораздо дороже Жизни Господней. ОПЯТЬ ПРО СМЕРТЬ Апостол Павел говорит, что смерть первого человека Адама явилась следствием Первородного Греха. Да что же есть грех, в самом деле? На глазах у святой матери Софии замучили трех ее дочерей – Веру, Надежду и Любовь, и она видела мученья маленьких девочек, слышала крики их, понимала, что обрекла их на смерть, что сейчас, вот сейчас они умрут, и она вместе с ними, – и что, разве это не грех, матери умертвить детей своих?! Но она не отреклась от Христа, и девочки – тоже. И, значит, праведницы они. Я вот тут думаю по-другому. Думаю: смерть, которую все так боятся и ненавидят, – не есть ли она истинное возвращение к Богу, в общее синее Небо, в общий светлый невидимый Эдем? Но для этого твоя смерть должна произойти в Боге и в Духе. А куда же уходят души тех, кто упал в океан в разрушенном грозой самолете? Где – души погибших в страшных мировых битвах? Где душа той девчонки, на кою напали в подъезде дома ее, когда она возвращалась домой с выпускного, счастливого бала, и изнасиловали страшно и извращенно, сатанински измучили, надругались, и – глумясь, хохоча ей в лицо – убили, резанув разбитой бутылкой, стеклянной «розочкой», по закинутому, нежному, хрипящему горлу? Ведь она понимала, что – умирает. Какому Богу она молилась тогда?! Кто принял у нее из слабых рук жизнь ее?! Какой небесный священник ее исповедал?! Единство трех миров есть: Miр до рожденья; сама наша жизнь; и Miр после смерти. Как увязывает их Господь воедино? В этом и есть самая большая, самая чистая Господа тайна. Все наши богослужения, все наши Таинства, вся наша молитва – об этом. Жизнь рождается из Смерти, а Смерть – из Жизни. Не Танатос, а Теосис. Смерть – может быть, не тьма, не ужас и не пустота, о которой, улыбаясь, гудели буддийские ламы, а переход плоти в иное состояние – в светлый, сияющий Дух. «Не прикасайся ко Мне», – шептал воскресший Иисус Магдалине. Зачем Он сказал так? Почему нельзя было ей коснуться Его? Ведь она любила Его и хотела Его обнять! Но Он предупредил ее. Ибо Он пребывал в Теле Духа. Его природу нам позже предстоит понять и узнать. Через века. Через огромные века. И счастлив тот, кто верует в Дух Огненный, эти столетья не переплывши: здесь и теперь. СОН ПРО ЧУДЕСНОГО СТАРЦА Мне приснился удивительный сон. Будто бы я – старец, с белой, очень длинной, до земли, снеговой бородой. Я живу в дальнем, затерянном в северных лесах скиту. Рядом со мной в кельях живут монахи. Мы вместе молимся и трудимся; я помню, я во сне чистил какие-то плошки, сковородки. А, еще капусту сажал. А потом вроде бы сажусь я в странное кресло, вроде Царского трона, на вольном воздухе, и Солнце бьет мне в лицо. И текут ко мне – идут отовсюду – притекают со всего белого света паломники. Это люди других народов, я вижу. Тут и африканка с маленьким сыночком на руках. И две индийских девицы – обе в ослепительно-ярких сари, и между бровей у них горят красные пятна. Вижу молодую еврейскую пару, юноша в черной ермолке, девушка так красива, что останавливается дыханье. Она беременна – вижу высокий ее живот. Тут и старуха раскосая, может, эвенкийка, а может, тофаларка, в пимах, в кухлянке, расшитой мелким бисером. Тут старик-китаец, в смешных широких штанах… вижу, вон идет, в тюрбане, мусульманин, и лицо такое надменное, может, это знатный магометанин, муфтий… И я сижу себе на солнышке. В этом царственном кресле. И борода моя льнет белой кошкой к моим ногам. А ноги-то из-под рясы – босые. И все эти люди, со всего света, припадают к моим ногам! Опускаются передо мной – кто на колени, кто прямо на землю садится! С детьми! Ждущие детей! Старые! Юные! Садятся вокруг меня, и в лицо мне выжидательно смотрят! И я, во сне-то, понимаю: я сейчас буду говорить им о Христе. Я – буду – помогать им именем Божиим. Всем! Каждому, кто ко мне пришел, издалека добрался! На самолетах! На поездах! На кораблях и машинах! На лошадях и оленях… А с чего я начну? Надо же с чего-то начать. И дрожь меня охватила во сне. И словно свет яркий вспыхнул перед глазами. Это я понял: не о Христе я говорить им буду. А я просто – улыбаться им буду. Просто – руки любящие накладывать им на головы. Просто – молчаньем и сердцем, внутренней молитвой излечивать их, исцелять от бед их и страданий их, с которыми они ко мне пришли. Просто – плакать над ними от радости, что вот живы они, и пришли, притекли ко мне, и всем я радость и любовь Божию даю. И я так и делаю. И они придвигаются ближе, ближе ко мне. И так сидим мы, под ярким Солнцем, среди лесов, у бревенчатой стены старого скита, – я, и вся Земля моя передо мной, и все Боги людские с нами, а над нами – в небесах – Христос. ИКОНЫ БОЖИЯ МАТЕРЬ ЕЛЕУСА (УМИЛЕНИЕ) Божия Матерь Елеуса, к Тебе аз грешный припадаю, Заступница всех страждущих. На лесках, на нитях тонких перед Лицом Твоим висят Тебе приношения. Золотые кольца Тебе приносят люди, драгоценные серьги, что дочери мать на свадьбу дарила, кулон с жемчугами, что бабка перед дверями гроба внучке завещала, – последнюю семейную, жгучую память люди приносят Тебе, жалко, по-земному, неумело благодаря Тебя за то чудо, что Ты с ними сотворила. Ты болящим помогала. Ты утешала смертных в скорби их. И я, аз грешный иерей Серафим, благодарю Тебя, Матушка, Владычица моя, Елеуса Богородица. Тебя впервые на стене старой церкви, на старой иконе показала мне бабушка, и так я по памяти намалевал Твой Лик Пресветлый, Ты уж прости мое, грешного, неумение, дерзость прости мне мою. Я грешен, а Ты чиста. Глаза Твои долу опущены. Ты видишь далеко, внизу, на Земле то, что не вижу я, слепой и нерассудный. Вокруг главы Твоея многозвездной короной встает золотое сиянье. Так горит звездная корона в полночи, в зимнем небе горит, над ледяной, безумной Земли головою. Воззри на нас всех, за всех Страдалица! Улыбнись нам всем, за всех Радовальница! Благослови нас всех на сужденную нам жизнь, жизнь нам Дарующая! Ибо не только Спасителя родила Ты: Ты, Матерь Великая, всякого рождаешь на землю в свой черед, – душу рождаешь в человеке смертном, Свет Бессмертный рождаешь. Ибо Сын Твой рядом с Тобой, за плечом. Ибо Господь Твой, возлюбивший Тебя, внутри Тебя. Спаси, Елеуса, меня. Сохрани от тьмы кромешной. Я кистью слабой, робкой пишу Твои нежные руки без перстней и колец; Твою склоненную шею без бус и ожерелий; Твой чистый Лик без драгоценных серег; Твой ясный лоб – без Царской короны. Вот она, Твоя Царская корона, Небесная: зубцы Света горнего над Твоим лбом, над затылком Твоим. А я – что я? Я иду и прейду, убогий Серафим. А Ты – Ты не прейдешь вовек. Качну пальцем тонкую нить. Зазвенят золотые кольца. Цепочки блеснут. Закачаются сребряные, медные, бирюзовые, оловянные крестики. Рыболовные лески струнами тонкими во тьме поют. Люди последнее, от сердца, от слезной жизни несут тебе, Пречистая – не отвергай их детские дары. Помоги каждому. Помоги плачущим. Помоги мне. ПОЛОЖЕНИЕ ВО ГРОБ. ИКОНА На коленях перед Телом Его, снятым со Креста. На коленях. Век на коленях. Жизнь на коленях перед Ним. Так теперь буду жить. Перед Ним, мертвым, – на коленях. Жизнь, прервись. Жизнь без Него – Смерть. Пелены перламутровы. Они плотны, и ткань без дыр. Хорошая, крепкая ткань. Плотными слоями, тугими витками накладывается. Он в пеленах. В пеленах погребальных. Нет, врете вы все: Он в пеленах родильных. Я Его только родила, и в пелены Сама завернула. Сама! Слышите ли: Сама!– Отойдите от Нея, – говорит апостол Петр, – не видите разве – с ума сходит от горя Она.
В бороде Петра ветер гуляет. Богоматерь спину горбит. Склоняется ниже. Она похожа на черный сугроб. Она целует ноги Его, обмотанные пеленами, там, где сквозь ткань – кровь проступила. Рядом Магдалина. Она тоже стоит на коленях. Она тоже сжалась в черный комок земляной. Иоанн стоит за плечом Магдалины. Его лик будто вырезан из старого черного дерева. А ведь ему исполнилось всего пятнадцать вчера. Богоматерь, не оборачиваясь, не отвертывая Лик Свой от Тела Сына, говорит тихо и твердо:– Ты Мой сын теперь. Ты слышал, что Он сказал на Кресте?
– Да, я теперь сын Твой буду, – рыдая, говорит Иоанн Ей в черный сугроб спины.
Во тьме, еле различим позади Петра, Богоматери, Магдалины и Иоанна, – Иуда. Он неподвижен, как мертвый. Как мумия, не шевелится он. Он плачет?! Как! Сатана же плакать не может! Богоматерь спиною чует взгляд Иудин. Она хочет обернуться – и не может. Она тихо и твердо говорит:– Отойди, Иуда. Отойди прочь. Навсегда отойди.
И тут Иуда наконец плачет. Слезы висят, как слюна отчаянья, в его бороде. За одну ночь он поседел. Но наступает утро, и надо хоронить Того, Кто Умер.– Он не воскреснет, – шепчет Иуда, глотая жалкие слезы.
– Он воскреснет, – тихо и твердо говорит Мать, лбом касаясь окровавленной Святой Плащаницы.
ПРЕСВЯТАЯ МАТЕРЬ БОЖИЯ И СВ. МАРИЯ МАГДАЛИНА Старая Мать и молодая Девица стоят друг против друга. У Матери – нимб над головой тусклый, бледно-красный, медный. Вытертый годами; измученный муками, терпеньем, ожиданием нимб. У Молодой – нимб яркий, тресветлый! Будто масленой тряпкой начищенный! Летят лучи во все стороны! Хоть в сеть их лови, как Рыб Золотых! У Матери – платье строгое, черное. Она всю жизнь теперь будет черное платье носить. Сына помнить. В печали и радости – бедное, черное платье. У Молодой – одежды праздничные. Крупными, сияющими цветными каменьями вышитые! С чего бы это праздновать ей, Молодой? Умер Господь. Погребли Его. Радость ли нынче потребна? Сиянье ли? И Мать спрашивает тихо и строго:– Не рано ли ты на Праздник оделась, дочерь Моя?
И Молодая отвечает тихо и весело:– Христос, Бог мой, в Ад уже снизошел, а теперь в Небеса поднимается. Завтра будет на Небесах пребывать, одесную Отца.
– Вот завтра в нарядное платье и облачишься! – говорит Мать без улыбки.
И отвечает Молодая, улыбаясь, глядя Матери в лицо:– Я люблю Его. Любовь моя – вечный, бессмертный Праздник мой. Пусть Его хоть тысячу раз распнут – Он жив, и со мной Он. Я праздновала Праздник Его жизни. Я праздную Праздник Его Смерти. Завтра я буду праздновать Праздник Воскресенья Его. Не ругай меня, Мать! Голод с Ним – Праздник. Холод с Ним – Праздник. Не хочу черных нарядов, Мать! Хочу радовать Его самоцветами, бирюзой и жемчугами!