Она уже собиралась лечь поудобнее, когда над краем платформы возникли две репы в одинаковых фуражках и молча уставились на нее. Со своего места Лида видела репы перевернутыми, поэтому интерес, который читался в их взглядах, казался ей несколько извращенным. Затем репы, не нарушая молчания, разошлись в стороны, и в междурепье проклюнулся божий одуванчик уборщицы, дополнив и без того живописную композицию до триптиха.

– Здрасьте, пожалуйста! – прошепелявила уборщица, подперев впалую грудь рукояткой швабры. – Еще одна Анна Каренина! И чего вам неймется? Намазано здесь для вас, что ли?

Не услышав в свой адрес сколько-нибудь весомых возражений, уборщица решилась на новую сентенцию.

– Хорошо еще, пути седня ремонтируют. Весь перегон закрыли, от самого «Поля». С полпервого ночи только в одну сторону поезда идут. Так что ты давай, голубушка, подымайся.

Старуха говорила что-то еще, про молодость, зеленость, про жить да жить, но Лида не слышала ее.

«Какое ничтожество! – думала она. – До чего я все-таки ненавижу старость! С ее климаксом, клистиром, теплыми кальсонами и пудовыми кляссерами. С ее склерозом, бляшками в остатках мозга, варикозом вен и скрюченными артритом руками. Слава Богу, что меня минует чаша сия!»

Лида решительно протянула руку вверх, к проржавленному жестяному желобу, скрывающему под собой провода высокого напряжения. Там она выбрала самый толстый провод и коснулась его своими нежными пальцами.

Ничего не произошло, но в первый момент Лида этого не почувствовала.

А во второй – с удивлением отметила, что провод очень холодный.

– Йопрст! – негромко прокомментировала левая репа.

И Лида по инерции подумала: «Естественно, во времена, когда их обучали грамоте, в стране не было ни йогуртов, ни «йохимбе», поэтому создателям букварей было сложно проиллюстрировать букву «Й». Отсюда и йопрст».

А правый птих, то есть неотъемлемая часть триптиха, добавил:

– Ты че, не въезжаешь? Сказано же: пути на ремонте. Значит, тока нет. – И выругался, соблюдая стилистику вековой давности, то бишь через «ять».

Лида поморщилась. Не въезжаешь, не просекаешь, не петришь, не врубаешься, даже не всасываешь… Правильно говорят, что вместе с языком в человека входит идеология. Даже если этот человек – мужчина.

– У тебя, может, дома неприятности? – попыталась посочувствовать старуха. – Или бросил кто?

Лида разлепила губы, чтобы произнести:

– Нет, зачем же. Сама свалилась.

– Свалилась! – возбужденно повторил левый, скользя взглядом по Лидиным ногам. – Здесь тебе не свалка! И не лежбище сиамских котиков.

– Ну! – вторил правый. – А то устроила, понимаешь, скотоложество.

Лида снова поморщилась. Ей не нравились примитивные создания, которые о смысле слов предпочитают догадываться по их звучанию и оттого ошибочно полагают, что Холокост – что-то сродни Благовесту, хотя значение последнего слова так же упорно ускользает от них, теряясь в зыбкой дымке иудейско-православного кадила.

– Ну, может, тогда и вылезешь сама? – спросила старуха.

– Или помочь? – вызвалась левая репа.

– Спасибо, обойдусь.

Лида тяжело поднялась с земли, оправила юбку и по шпалам двинулась в сторону табло, на котором цифры 46 как раз сменились на 47.

Удивительно, но эти двое в фуражках не стали ее преследовать, даже не попытались. Хотя хотели – она не сомневалась в этом ни секунды, – хотели, хотя.

Отойдя на приличное расстояние, Лида не без труда выбралась наверх. К тому моменту, когда ее босая нога опустилась на ступеньку эскалатора, Лиде почти удалось вернуть себе спокойное расположение духа. В конце концов, она была фаталисткой и считала, что все к лучшему. Даже то, что не случилось…

Только как же она выйдет на улицу босиком? А, как-нибудь, решила Лида и в тот же миг ощутила первые признаки недомогания.

Чертова психосоматика! Вот что значит настрой: если уж организм вознамерился расстаться с жизнью, его не так-то просто переубедить.

– Ладно, хватит, – пробормотала Лида, пережидая приступ тошноты и потемнения в глазах. – Я уже не хочу!

Не хватало еще сдохнуть от самовнушения!

Лида нервно скомкала бумажку, которую все еще держала в руке и, не глядя, отбросила прочь, подальше от себя. Бумажный комок приземлился на ступеньку эскалатора несколькими метрами ниже и потащился за Лидой, словно преследуя ее.

Символический жест отречения не дал эффекта. Недомогание не только не прошло, но и многократно усугубилось. Бессознательные установки тем и интересны, что их невозможно контролировать сознанием.

– Какого?.. – попыталась спросить Лида и обессилено опустилась на медленно ползущую ступеньку. Не хватало воздуха.

– Девушка, здесь сидеть нельзя! – немедленно отреагировала дежурная, сидящая в будке у начала эскалатора. Голос ее, даже усиленный динамиком, казался неестественно слабым. – Эй, девушка!..