— Меня зовут Мюриэл, — сказала она.

— Я Уильям Джеймс Генри, — произнес я в ответ с неуклюжей формальностью.

— Генри! Так вот ты кто. Я должна была догадаться. Ты сын Джеймса Генри. — Она положила холодную ладонь мне на руку. — Я очень сочувствую твоей утрате, Уилл. А здесь ты оказался потому, что?..

— Доктор взял меня к себе.

— Правда? Как это на него не похоже. Ты уверен, что мы говорим об одном и том же докторе?

Позади меня открылась дверь кабинета, и я услышал голос монстролога:

— Уилл Генри, кто это был…

Я повернулся и увидел на его лице глубокое потрясение, хотя его быстро сменила маска ледяного равнодушия.

— Пеллинор, — мягко произнесла Мюриэл Чанлер.

Доктор обратился ко мне, хотя смотрел по-прежнему на нее:

— Уилл Генри, я думал, что мои распоряжения были недвусмысленными.

— Ты не должен винить Уильяма, — сказала она с игривой ноткой в голосе. — Он пожалел меня, когда я стояла на твоем крыльце, как мокрая кошка. Ты болен? — неожиданно спросила она. — У тебя такой вид, будто у тебя жар.

— Я чувствую себя как нельзя лучше, — ответил доктор. — Мне не на что жаловаться.

— Это больше — или меньше, — чем я могу сказать о себе. Я промокла до костей! Как ты думаешь, могу я рассчитывать на чашку горячего сидра или чая, прежде чем ты меня вышвырнешь за дверь? Я проделала большой путь, чтобы тебя увидеть.

— До Нью-Йорка не так далеко, — ответил Уортроп. — Если только ты не пришла пешком.

— Это надо понимать как «нет»? — спросила она.

— С моей стороны сказать «нет» было бы глупо, верно? Никто не может сказать «нет» Мюриэл Барнс.

— Чанлер, — поправила она его.

— Конечно. Спасибо. Думаю, я помню, кто ты. Уилл Генри, проводи миссис Чанлер, — он словно сплюнул это имя, — в гостиную и поставь чайник. Извините, миссис Чанлер, но сидра у нас нет — не сезон.

Возвращаясь через несколько минут с подносом из кухни, я задержался у двери, потому что за ней слышался яростный спор. Доктор говорил надменно и жестко, наша гостья была спокойнее, но столь же напориста.

— Даже если я приму это за чистую монету, — говорил он, — даже если бы я поверил в эту чепуху… нет, даже если бы это имело место независимо от того, верю я или нет… есть добрый десяток людей, к которым ты могла бы обратиться за помощью.

— Может быть, — согласилась она. — Но есть только один Пеллинор Уортроп.

— Лесть? Ты меня изумляешь, Мюриэл.

— Такова степень моего отчаяния, Пеллинор. Поверь, если бы я думала, что кто-то другой сможет помочь, я бы не обратилась к тебе.

— Как всегда, дипломат.

— Как всегда, реалист — в отличие от тебя.

— Я ученый и, следовательно, абсолютный реалист.

— Я понимаю, тебе горько…

— Предположение, что мне горько, доказывает твое недопонимание. Это предполагает, что у меня сохранился некий остаток привязанности, что, уверяю тебя, не соответствует действительности.

— Можешь ли ты забыть о том, кто тебя просит, и подумать о том, кому нужна помощь? Ты его когда-то любил.

— Тебя не касается, кого я любил.

— Правильно. Меня касается, кого люблю я.

— Тогда почему бы тебе не найти его самой? Зачем ты проделала весь этот путь, чтобы утруждать меня?

Я так вытянулся вперед, стараясь получше расслышать разговор, что потерял равновесие и ткнулся в дверь как пьяный, чуть не уронив поднос — чай выплеснулся из носика чайника, а чашки запрыгали на блюдцах. Я увидел, что доктор стоит у камина. Мюриэл в напряженной позе сидела в кресле в нескольких шагах от него, сжимая в руке конверт.

Доктор что-то недовольно пробурчал на меня, потом подошел к ней и выхватил письмо. Я поставил поднос на стол рядом с ней.

— Ваш чай, миссис Чанлер, — сказал я.

— Спасибо, Уилл, — сказала она.

— Да, оставь нас, — сказал доктор, не отрываясь от письма.

— Можно ли предложить вам что-нибудь еще, мэм? — спросил я. — У нас есть свежие булочки…

— Не приноси булочки! — прорычал доктор из-за листа бумаги.

Он фыркнул и швырнул письмо на пол. Я схватил его и, забытый на минуту в пылу их tete-a-tete, прочел: