— Один и тот же, — загадочно прошептал его друг. — Один и тот же.

Не успел Уортроп спросить, что имелось в виду, как в дверь постучали. Доктор замер, на секунду закрыл глаза и выдохнул:

— Мы слишком задержались.

В комнату вошла Мюриэл Чанлер и, первым увидев Уортропа, обратилась к нему:

— Где Джон?

Потом она увидела его, скрючившегося в маленьком кресле, вдвое постаревшего с их последней встречи, бледного и высохшего, поверженного пустыней и чрезмерной ценой, уплаченной за желание. Она невольно охнула, ее глаза наполнились слезами.

Чанлер попытался встать и не смог. Попытался еще раз. Он стоял нетвердо. Он казался выше, чем мне помнилось.

— Вот я, — прохрипел он.

Она бросилась к нему, потом замедлилась и остановилась. Она нежно прикоснулась к его щеке. Сцена была душераздирающая и в высшей степени интимная. Я отвернулся к автору этой пьесы, который вынес невыносимое, чтобы поставить эту сцену: женщина, которую он любил, в объятиях другого мужчины.

— Джон? — спросила она, словно до конца не могла в это поверить.

— Да, — солгал он. — Это я.

Мы проводили их на станцию. Пока носильщик помогал ее мужу подняться в их отдельный личный вагон, Мюриэл положила ладонь на руку доктора.

— Спасибо, — сказала она.

Он освободил свою руку.

— Это было ради Джона, — сказал он.

— Ты думал, что он умер.

— Да. Ты была права, а я ошибался, Мюриэл. Проследи, чтобы за ним был уход; он еще далек от выздоровления.

— Конечно, прослежу. — Ее глаза сверкнули. — Я очень надеюсь на его выздоровление.

Она попрощалась со мной.

— Я сдержала свое обещание, Уилл.

— Обещание, мэм?

— Я молилась за тебя. — Она взглянула на доктора. — И по крайней мере наполовину молитвы возымели действие — ты не умер.

— Пока нет, — сказал Уортроп. — Дай ему время.

Я не был уверен, но мне показалось, что она едва сдержала улыбку.

— Увижу ли я тебя в Нью-Йорке? — спросила она его.

— Я буду в Нью-Йорке, — сказал он.

Теперь она рассмеялась, и это было как дождь после долгой засухи.

Локомотив испустил пронзительный свист. Из трубы повалил черный дым.

— Ваш поезд отправляется, — заметил монстролог.

Мы оставались на платформе еще долго после того, как поезд пропал из виду. Появились первые звезды. Закричала полярная гагара, оплакивая погибающий свет дня. От подступающей темноты я дрожал сильнее, чем от холода. Хотя нас разделяли многие мили, я все еще был слишком близко к тому месту, где в промерзшей земле лежал разорванный надвое человек.

— Когда мы поедем домой, сэр? — спросил я.

— Завтра, — ответил он.

Еще никогда я не был так счастлив увидеть этот старый дом на Харрингтон Лейн. Когда экипаж остановился, я буквально выпрыгнул из него, и если бы я встал на колени и стал целовать коврик у двери, это не было бы чрезмерным проявлением той радости, которую я испытал. Это казалось просто чудом. Как я ненавидел этот дом — и как я сейчас любил каждый его старый выщербленный камень! Сильнее всего мы любим то, что теряем, — думаю, монстролог с этим бы согласился.

Я был готов никогда больше не покидать наш дом, но уже на следующее утро начались сборы. А еще надо было сходить на почту, в контору «Вестерн Юнион», в прачечную, к портному и, наконец, что очень важно, к булочнику за корзиной булочек с малиной.

Доктор, похоже, больше всего тосковал по своим булочкам. Вечером он допоздна практиковался со своим выступлением, предполагая — ведь это же был Пеллинор Уортроп — худшую ситуацию. Несмотря на отсутствие физической особи, фон Хельрунг будет настаивать на том, чтобы Lepto lurconis вместе с мириадом его мифологических собратьев был включен в монстрологический канон.

В ночь перед нашим отъездом в Нью-Йорк произошло нечто очень странное — пожалуй, самое странное из всего, что когда-либо случалось между нами на тот момент. Я уже начинал засыпать, когда в люк, ведущий в мой альков, просунулась голова доктора, и он с несвойственным ему извиняющимся выражением лица мягко спросил, не сплю ли я.

— Нет, сэр, — ответил я. Я сел и зажег ночник. В его свете лицо доктора, казалось, плыло на фоне глубокой тьмы. Я, честно сказать, немного нервничал, потому что в нашей истории он еще никогда не приходил ночью к моей постели. Это меня всегда вызывали к его ложу.