Как бы там ни было, только этот немногословный полковник запретил особисту давать наверх информацию о «бунте» студентов.

— Нечего карьеру на пустяках строить, — сказал он особисту у себя в кабинете. — Они ведь не солдаты-срочники, а будущие врачи, отношение к ним должно быть другое. Хоть и не нравится мне их вольница, но люди они гражданские, понимать надо.

Особист козырнул:

— Слушаюсь, товарищ полковник, не давать никакой информации.

На этом они разошлись, оставшись каждый при своем мнении.

Студенты в редкие минуты отдыха писали письма, фотографировались на фоне сопок и болот, полных сладкой спелой морошки. В одну из таких пасторалей неожиданно вторгся всё тот же национальный вопрос. Грузин Гиви решил, что настало время выяснить отношения с русским «князем» Саввой. Кругом никого, кроме нескольких ребят, сидевших рядом на камешках, прогретых незаходящим солнцем, и занятых каждый своим делом и мыслями.

Савва лежал на животе, положив под голову пилотку, и тихо дремал, наслаждаясь нежгучим солнцем и запахом спелой морошки. Его мысли перенеслись в детство, на болото, через которое он с отцом шагал на сенокос. А рядом в двух шагах от деревянных досок, кинутых через болотную топь для лучшего прохода, росла куманика — так звали в народе эту первую вкусную и не требующую сахара при варке варенья ягоду морошку. Так хотелось сесть на болотную кочку и досыта наесться ягодой, но нельзя, надо было спешить на сенокос. «Вёдро не каждый день будет, — говорил отец, — нужно успеть сено высушить и к вечеру стог сметать. Не до ягод. Как-нибудь в другой раз». И вот морошка рядом, ешь — не хочу. Но детского желания уже не удовлетворишь. Всё проходит, и детские мечтания и грёзы тоже.

Савва глубоко вздохнул и собрался уже было совсем заснуть, но почувствовал на спине тяжелое тело.

— Гиви, ты?

— Я, я… Давай бороться.

— Оставь, не хочу, — вяло ответил Савва.

— Нэт, будэшь! — упрямо пытаясь заломить руку Саввы назад, твердил Гиви. — Посмотрим на тэбя, как русский богатыр бороться умеет.

— Ты слезь с меня, Гиви, я тогда тебе покажу, как нужно бороться.

— А ты так сумэй… А что, нэ хватает силенок с партэра встать? Сэйчас я тэбя заломаю.

И Гиви попытался выкрутить Савве руки за спину, чтобы перевернуть его на обе лопатки, добившись чистой победы. Савву взяла злость. Он молча напрягся и рывком высвободил правую руку. Это решило исход поединка. Как ни пытался Гиви перевернуть Савву на лопатки, ему это никак не удавалось. Возились они долго, наверное с полчаса. И неизвестно, чем бы эта борьба закончилась, если бы не вмешался, как это обычно бывает, случай. К ним неожиданно нагрянул майор Мужилко, который, увидев сцепившихся не на шутку двух студентов, заорал:

— Что за соревнование? Борьба? Брэйк! Брэйк!

Схватив Гиви за шиворот, он скомандовал:

— Хватит, я сказал!

Гиви с вытаращенными, налитыми кровью глазами молча смотрел на майора и тяжело дышал.

— Это классическая борьба, товарищ майор, — едва отдышавшись произнес он.

— Чья взяла? — с ухмылкой спросил майор.

— Ничья, — за всех ответил Колька Николаев. — Я судил, боевая ничья.

— Мартынов, а ты что лежишь? Не видишь начальства?

Савва медленно встал, поправил гимнастёрку:

— Извините, товарищ майор…

— То-то же. Разойтись, — велел майор и, весело насвистывая, пошёл прочь.

— Гиви, ты имей в виду, теперь моя очередь тебя в партере держать.

— Ладно, ты нэ очэнь-то губы раскатывай. Партэр захотэл! Нужно сначала мэня поставить в нэго.

И Гиви радостно заулыбался, словно он сегодня одержал главную победу в жизни.

С грузинами отношения у Саввы так и не заладились. Уже оканчивая институт и обмениваясь фотографиями на память, сестра Гиви, Нино, на своём фото написала Савве трогательные слова прощания и подписалась «Дочь Великого Грузинского народа».

А вот с евреями у Саввы отношения были хорошими с самого начала. Он считал эту нацию умной и очень пластичной. Какой бы тяжёлой ни была жизнь, они умели найти в ней потайные места, где им жилось хоть чуточку, но лучше, чем другим. И хотя эта жизнь была малозаметной и даже какой-то прогнутой под обстоятельства, всё же эта нация жила дружно, защищая себя и своих соплеменников, как если бы это были их родные или очень близкие люди. Это качество больше всего нравилось Савве. И ещё их неназойливая внимательность. Если еврей чего-то хотел достичь, то брал услужливостью и внимательным, предупредительным отношением к тому, от кого зависел исход его дела.

У Саввы было много друзей среди евреев. Он несколько раз был приглашен на еврейские свадьбы и от души танцевал с еврейскими девушками любимый ими танец «семь сорок». Нравились Савве и имена еврейских девушек: Хася, Бира, Мира… Короткие и какие-то ласковые. В группе Саввы было несколько евреев. Но из всех выделялся своими способностями еврей из Кировограда, небольшого городка в Южной Украине, где евреи осели ещё в царские времена. Звали его Алик; по фамилии Кибрик, а по прозвищу Цицерон за умение цитировать высказывания древних и знание бесконечного множества пословиц и поговорок на латыни. Алик отличался феноменальной памятью. Он мог, раз прочитав несколько страниц книги, почти дословно пересказать их содержание.