— А почему все бабочки остаются вместе?

— Они собираются вместе, чтобы преодолевать большие расстояния; вместе они начинают и заканчивают путь, соединяют разделенные в пространстве тепло и холод. Они собираются вместе для того, чтобы мы могли прочитать, что они рисуют нам в воздухе. Учись их языку, их движениям, их звукам, старайся понять те знаки, которые начертаны их нежными крыльями, сосредоточься на том, что ты видишь, что слышишь, что чувствуешь, — наставительно сказала бабушка.

Четырехлетняя девочка стала присматриваться к танцу бабочек и как будто впала в некий транс: она видела, что перед нею мелькают уже не танцующие бабочки, а священные иероглифы, слова, запечатленные в картинках и древних знаках. На этом священном языке общались с людьми боги. Малиналли — еще ребенок, девочка-пророк, в один миг научилась читать эти иероглифы, эти послания богов. Никто никогда не объяснял ей, как это делается. Но она увидела все священные знаки разом и поняла смысл, вкладываемый в каждый из них.

— Ну что? Что ты видишь? — спросила бабушка.

— Иероглифы, — ответила девочка.

— А теперь закрой глаза. Видишь их?

— Да.

— Хорошо. Тогда открой глаза. Что ты видишь теперь — те же самые знаки?

— Нет, — ответила Малиналли.

— Вот видишь: нельзя позволять душе спать, иначе так и будешь жить в плену иллюзий. Уснешь и будешь видеть то, что тебе захочется видеть, а не то, что вокруг тебя на самом деле.

Теперь же Малиналли мечтала только об одном. Как о величайшей милости, она молила богов о том, чтобы они даровали ей забвение. Она боялась, что образ разрушенного города навсегда останется незаживающей раной в ее памяти. Точно так же она хотела забыть тот день, когда они с Кортесом совершали обряд омовения в темаскале, тот день, когда она поверила, будто Кетцалькоатль проник в тело Кортеса и направил ей с этим чужестранцем весть о своем скором возвращении в земной мир. Забыть — больше ей ничего не было нужно. Она не хотела ни говорить, ни видеть этот мир, ни даже обрести желанную свободу. Разве могла она знать, что свобода достанется такой ценой — ценой смерти стольких невинных людей, стольких женщин и детей. Нет, такая свобода ей не нужна, пусть лучше… пусть лучше случится что-то страшное, что ее страданиями искупит ее вину перед людьми и богами. Пусть из ее чрева выползут змеи, пусть опутают все ее тело, пусть сожмут в смертельных объятиях ее горло. Малиналли жаждала смерти — смерти от боли, от удушья. Она хотела превратиться в ничто, в последнее слово, слетающее с покрытых предсмертной пеной губ, в знак черноты и ужаса, в запретный иероглиф, лишь единожды, раз и навсегда, высеченный на черном камне.

Стоял пронзительный холод. День за днем отряд пробивался через горы. Кортес решил дойти до Теночтитлана любой ценой. Путь он выбрал прямой — тот, что в горах далеко не всегда бывает самым коротким. Он уже не раз сбивался с дороги и убедился: проводники указывают ему ложный путь, надеясь, что большая часть его воинов погибнет в ущельях и на горных склонах. Решив во что бы то ни стало дойти до столицы Мексиканской империи, он наперекор всем советам и просьбам направил свой отряд штурмовать горный хребет между вулканами Попокатепетль и Ицтаксиуатль, охранявшими вход в долину Анауак. Перевал, который предстояло преодолеть отряду, находился на высоте почти четырех тысяч метров над уровнем моря. Был ноябрь, и холод казался адским — если можно описать его этим словом. Как рассказывали Малиналли испанцы, ад в их представлении был тем местом, где вечно горел огонь, в котором пылали и мучились души грешивших при жизни людей. Сопоставлять холод с жаром, огонь со льдом было для Малиналли делом привычным. Это никак не противоречило ее представлениям о мире. Холод — земной или же адский — не отпускал ее из своих объятий. Она ощущала его всей кожей, всем телом. Он пробирал до костей. Зубы Малиналли стучали, как бубенцы в праздничный день. Почти все слуги испанцев — рабы, привезенные с Кубы, — умерли, не выдержав страшного холода. Малиналли чувствовала, что смерть подбирается и к ней. Еще немного — и ее покинут последние силы. Если холод не убьет сразу, ему поможет в этом бесконечная усталость и боль. Малиналли не чувствовала ног. Они заледенели, кожа покрылась трещинами, как на птичьих лапах. Она не ощущала даже кровоточащих мозолей, что покрыли пальцы, ступни и пятки. Так сильно сбить ноги мог только тот, кто никогда прежде не носил обуви. Малиналли, привыкшая ходить босиком, была вынуждена впервые обуться. Ей дали закрытые башмаки, снятые с ног умершего раба-кубинца. То, что эта обувь досталась ей от мертвеца, Малиналли не страшило, лишь бы хоть немного согреться. Пройдя в башмаках лишь несколько десятков шагов, она почувствовала не тепло, а боль. Останавливаться ради того, чтобы дать ей немного передохнуть, никто и не думал. Малиналли пришлось идти, невзирая на боль. Башмаки ее очень скоро пропитались кровью. А потом она перестала чувствовать не только холод, но и боль. Хотелось лишь одного — спать. Думать она уже почти не могла. Представить себе теплый, быть может, даже жаркий солнечный день — нет, ей это было не по силам! Она попыталась вызвать в памяти лето — пусть по крупицам, по обрывкам воспоминаний. Ей вдруг вспомнилось, как она, прячась от обжигающих солнечных лучей, забиралась в заросли кукурузы и ловила на толстых зеленых стеблях кузнечиков. Малиналли чуть заметно улыбнулась. Ей нравилось ловить этих стремительных насекомых прямо на лету. Поймав кузнечика, она осторожно сажала его в мешок. Когда семьи ближе к вечеру собирались на кухне, дети доставали свою добычу и высыпали кузнечиков в кипящую воду. Смерть насекомых была мгновенной. Воду меняли несколько раз — до тех пор, пока она не становилась совсем прозрачной, а потом жарили кузнечиков на глиняной сковороде. Перед тем как вкусить угощение, блюдо обильно поливали лимонным соком. Ничто не могло сравниться по вкусу с горстью жареных кузнечиков, которой угощали наигравшихся, уставших и умывшихся в реке детей перед сном. Умирающая от холода Малиналли больше всего на свете хотела сейчас превратиться в кузнечика — того самого, которого чья-то детская ладошка вот-вот схватит на лету и опустит в кипящую воду. Согреться, стать теплом, стать огнем и сжечь в нем свое истерзанное холодом и болью тело… Если для того, чтобы согреться, нужно умереть, она согласна, пусть так и будет. Ведь она умрет в тепле, ее душа вознесется в небеса и прильнет к солнцу, воссоединившись с несущим тепло на землю дневным светилом. Тело же ее — оставшееся на земле крохотное тело кузнечика — станет пищей для других людей. Это лакомство придется им по вкусу. Малиналли вдруг подумала, что испанцы приправили бы угощение молотым чесноком. Это растение чужестранцы привезли с собой и ели его много и часто, просто не в силах без него обходиться. Она не могла привыкнуть к этому запаху. Чесноком пахло у испанцев изо рта, чесночную вонь издавали их постоянно потеющие, немытые тела. Но Малиналли и дела не было до того, с чесноком ее съедят в виде кузнечика или нет… Вздрогнув, она поняла, что почти теряет сознание и начинает бредить. Про кузнечиков она вспомнила неспроста. Ей хотелось съесть что-то такое, чем она обычно питалась дома — там, где всегда было тепло. Сейчас она готова была отдать все, что угодно, за пригоршню кузнечиков. В таком холоде, правда, нечего было и мечтать найти теплолюбивых насекомых. Здесь выживали только те, кто мог укрыться под землей и находить себе пропитание, не выбираясь на поверхность. Но Малиналли не могла ни спрятаться, ни увернуться от леденящего ветра. Надо было идти и идти вперед. В какой-то миг ей показалось, что она больше не сможет ступить ни шагу. И тут ей опять вспомнилось, как они с бабушкой ходили вместе к священной роще, где останавливались на отдых перелетные бабочки. Малиналли тогда отстала по пути, но, испугавшись, догнала бабушку и услышала ее мудрые слова:

— Твое предназначение — идти… идти вперед… Идущий человек превращается в бабочку, которая поднимается над миром и видит всю нашу жизнь такой, какова она на самом деле.

Малиналли уже знала, что долгий путь, путь паломника, очищает и тело, и душу. Тяжелое путешествие, исполненное трудностей, помогает человеку ощутить себя единым с окружающим миром. Это происходило в тот миг, когда тело, казалось, уже отказывалось подчиняться воле путника. Но именно тогда человек осознавал себя неотъемлемой частью того великого ничто, которое заключает в себе все. Малиналли уже закрыла глаза, ожидая втайне, что вот-вот окажется в том мире, где ее встретит любимая бабушка. Но истерзанное, почти мертвое тело не хотело отпускать на свободу свою пленницу — душу.

Во время очередного привала Кортес украдкой наблюдал за девушкой. Отряд остановился на отдых, поджидая возвращения солдат Диего де Ордаса, отправившихся к вулкану Попокатепетль. Над вершиной этой горы поднимался столб дыма и пепла. Местные жители рассказывали, что не раз видели, как Попокатепетль оживал, извергая лаву. Для европейцев вулканы были в диковинку, и Кортес направил дюжину солдат под командованием Диего де Ордаса вверх по склону огнедышащей горы. Отряд должен был провести разведку прилегающей местности.

Налюбовавшись зрелищем поднимающегося к небу дыма, Кортес приблизился к Малиналли и, не дойдя двух-трех шагов, внимательно наблюдал за ней. Сжавшись в комочек, завернувшись в одеяло, она лежала на земле, закрыв глаза, — маленькая, хрупкая, слабая, но гордая и упрямая. Кортес не мог не восхищаться этой женщиной. За все время перехода она ни разу не пожаловалась на трудности, не попросила об отдыхе, сославшись на боль или недомогание. Как бы тяжело ей ни было, она, сжав зубы, шла вперед наравне с сильными, привыкшими к долгим походам воинами. Кортес невольно сравнил эту девушку со своей женой. Каталина Хуарес была слабой и болезненной женщиной, которая даже не смогла подарить ему наследников. Что уж было говорить о таком переходе! Каталина просто-напросто не выжила бы в тех условиях, в которых оказалась сейчас Малиналли.