С самого раннего детства он рос уверенным в себе. В первую очередь этой уверенностью он был обязан той легкости, с какой общался с людьми, с какой находил нужные слова, используя их так, как ему в тот момент казалось нужным и удобным. Он умел добиваться всего, что нужно, словом и убеждением.

За годы своей не слишком долгой жизни он по мере взросления успел убедиться, что для него нет лучшего оружия, чем хороший разговор, даже если это спор. И вот сейчас он впервые за много лет почувствовал себя безоружным, а значит — уязвимым. В отличие от клинка или пороха слово — это такое оружие, которое невозможно использовать против того, кто им не владеет. Убеждать в чем-то, уговаривать, просить или угрожать тем, кто не понимает твоего языка, бессмысленно.

Кортес не колеблясь отдал бы половину отмеренного ему на земле срока за то, чтобы овладеть языками народов, населяющих эти неизведанные земли. Там, где можно было говорить, зная, что тебя понимают, он всегда достигал успеха. Тех постов, которые он занимал на Эспаньоле и на Кубе, он добился во многом благодаря своему красноречию, благодаря манере вести беседу, вставляя, например, в речь подходящие к случаю латинские выражения. Кортес не только много знал и о многом думал, он еще и умел выгодно представить перед собеседником свои знания и суждения.

Кортес прекрасно понимал, что ни кавалерия, ни аркебузы, ни даже пушки не являются достаточным условием, чтобы завоевать и подчинить себе и короне эти земли. Индейцы, обитавшие на континенте, разительно отличались от дикарей, встретивших испанцев на Эспаньоле и на Кубе. В противостоянии с неорганизованными варварами артиллерия и кавалерия, может быть, и являются лучшим оружием, едва ли не единственным аргументом в споре. Но цивилизованные, создавшие мощные, хорошо управляемые государства народы — это совсем иной противник, в противостоянии с которым следует применять другие, цивилизованные методы. В этом случае на первый план выходит не столько военная стратегия, сколько политика и дипломатия. Здесь надо уметь переманивать противников на свою сторону, создавать союзы, вести переговоры, торговаться, убеждать и обещать… но все это достижимо лишь при одном условии: нужно уметь разговаривать на одном языке, а именно этого Кортес и был лишен в ходе экспедиции с самого начала.

Оказавшись в этом новом, едва открытом мире, Кортес сразу понял, что именно здесь могут сбыться его мечты, именно здесь судьба дает ему возможность проявить себя, добиться всего, чего он только может пожелать. При этом он чувствовал себя так, словно ему связали руки. Общение жестами и знаками не могло заменить настоящего диалога и не позволяло добиться намеченных целей. Без языка даже оружие не могло быть использовано в полную силу.

Воевать, не ведя переговоров, не склоняя на свою сторону кого-либо из противников, значительно превосходящих по численности его отряд, было все равно что использовать аркебузы как дубины, вместо того чтобы из них стрелять.

Мысль Кортеса работала стремительно. За доли секунды он мог придумать и изложить собеседнику те предложения и обещания, которые даже не были бы ложью и при этом помогли бы ему добиться своего. Он умел говорить красноречиво, логично и внушать своими словами доверие. Помимо этого, Кортес с детства усвоил одну простую истину: удача любит храбрых. С этим он никогда не спорил, и храбрости ему было не занимать. Но сейчас отвага и мужество ничем не могли ему помочь. Свою экспедицию он сумел снарядить благодаря красноречию, убедив колониальные власти выделить ему солдат и деньги. Так что в основе всего предприятия лежало слово. Слова были кирпичиками возводимого им здания, а храбрость — тем раствором, который связывал эти кирпичи воедино. Без слов, без языка, без отклика и ответа все предприятие теряло смысл. Если он не найдет способа решить дело, никакой конкисты не будет.

Эту ночь, предшествовавшую новому дню, император Моктесума спал, мучимый кошмарами. Ему снились дети, раздетые донага и бредущие по покрытым снегом склонам вулканов Попокатепетль и Ицтаксиуатль. Дети шли весело, со смехом и радостными криками. И они, и тот, кто видел их во сне, знали: ведут их к тому месту, где приносятся жертвы ненасытному богу Уитцилопотчли.

Моктесума видел, как дети один за другим падают в разлом ледника, заполненный водой. Они захлебывались, и их тела плавали на поверхности холодной как лед воды. Затем по их телам прошествовал алкающий этих жестоких жертв бог, и с неба на землю пролились тяжелые крупные капли воды, точно такие же, как те, что стояли в глазах императора, когда он проснулся. И тут не то во сне, не то наяву он представил себе сосуд для воды, сделанный из детского черепа. Пить из этого сосуда оказалось очень удобно и приятно. Это видение, эта игра воображения внушили Моктесуме страх и в то же время доставили ему удовольствие. Это испугало его еще больше, когда он окончательно проснулся. Неожиданно сильный порыв ветра распахнул дверь в его спальню, и на лицо императора упал солнечный луч. В то утро солнечный свет и ветер разомкнули его веки. Ветер, словно взбешенный, трепал циновки и покрывала, срывал со своих мест все, что мог поднять в воздух, и швырял на пол комнаты, где спал в эту ночь император Моктесума. Всевластного правителя обуял страх. Его воображение мгновенно нарисовало картину неминуемой кары, которую вот-вот должны были обрушить на него боги. Он увидел, нет, даже не увидел, а скорее почувствовал острые шипы агавы, пронзающие ему язык и пенис. Эти перепачканные кровью иглы указывали всем на его вину, на страшный грех, который камнем лежал на сердце Моктесумы. Грех этот состоял в том, что при его правлении народ, называвший себя ацтеками, предал постулаты старой веры и, изменив догматы, извратил древнюю религию племени тольтека. Когда-то давно сами ацтеки были кочевниками. Отсчет истории их оседлой жизни шел с того дня, когда был основан город Тула. Город стал столицей племени тольтеков. Как рассказывала легенда, основателем Тулы был сам Кетцалькоатль, крылатый змей, и Моктесума был уверен, что появление в границах его империи чужестранцев, называвших себя испанцами, свидетельствует о неизбежном скором пришествии Кетцалькоатля. Вернувшись на землю, крылатый змей, несомненно, призовет его, Моктесуму, к ответу. Страх перед божественным гневом парализовал волю славного воина и мудрого правителя. Если бы не этот ужас и не готовность принять от богов любую кару за свои прегрешения, он легко, буквально в один день уничтожил бы отряды чужеземцев, вторгшиеся в его земли.

Малиналли крестили в разгар весны. В тот день она была одета во все белое. Не было на ней ни единого лоскутка ткани иного цвета. Другое дело — вышивка. Малиналли прекрасно знала всю важность вышивки, прядения и вязания. Особое место в мастерстве вышивальщицы всегда занимало умение украсить ткань изображениями птиц. Для такого — совершенно особенного — случая она выбрала себе церемониальную юбку-гуипиль, сплошь расшитую придуманными ею самой знаками и изображениями. Покрой юбки и вышивка на ней многое говорили о женщине, которая сшила ее и украсила. Это был своего рода особый язык женщин, понятный, пожалуй, лишь им самим. Вышивка на ткани говорила о том времени, когда она была создана, о том, богатой была семья вышивальщицы или бедной, о том, какое место женщина занимала в семье, роду и племени, была ли молодой девушкой, замужней женщиной или вдовой. Говорила вышивка на юбке и о том, как именно связана сделавшая это украшение женщина с богами и мирозданием. Надевание гуипиль было настоящим ритуалом. Проделывая его ежедневно, женщина совершала символический путь из внутреннего мира во внешний. Просовывая голову в отверстие юбки, она пересекала границу мира сновидений. Отражением этого мира и являлись картинки, вышитые на ткани. Опустив юбку ниже, женщина оказывалась в реальном, живом мире, словно пробуждаясь от сна. Это ритуальное пробуждение и возвращение в реальность каждый раз становилось символом появления человека на свет и напоминало об этом важнейшем в жизни каждого событии. Юбка-гуипиль — это словно модель мира, — мира, каким его представляет себе человек. Женщина оказывается в центре пространства, прикрытая тканью спереди, сзади и с боков. Четыре клина вышитой ткани, сходящиеся на талии, образуют подобие креста, где человек помещен в самый центр, в исходную точку космоса. Сверху светит солнце, а с четырех сторон тебя обдувает ветер. Эти четыре точки обозначают четыре стороны света и четыре стихии. Такой — стоящей в центре мира, обдуваемой всеми ветрами и освещаемой солнцем, — ощущала себя одетая в белоснежную вышитую юбку Малиналли, приготовившаяся пройти обряд крещения и получить новое имя.

Для нее эта церемония посвящения себя еще одному богу и получения от его жрецов нового имени была очень важна. Она с радостью узнала, что и испанцы относятся к этому ритуалу с великой серьезностью. Схожая церемония была с незапамятных времен известна и ее предкам. Просто исполняли они ее чуть-чуть иначе, не так, как белые люди. Когда Малиналли только родилась, бабушка исполнила обряд наречения так, как завещали ей предки. Традиция требовала, чтобы в день, когда девочке исполняется тринадцать лет, этот обряд был повторен еще раз. Жизнь Малиналли сложилась так, что некому было выполнить то, чего требовали боги, и она очень сожалела об этом. Тринадцать было числом очень важным и в ее жизни, и в календарном цикле, да и во всей системе счисления ацтеков. Солнечный год состоит из тринадцати лунных месяцев. Тринадцать месяцев — тринадцать менструаций. Тринадцать домов содержатся в священном календаре майя и ацтеков-мексиканцев. Каждый из домов состоит из двадцати дней. Сложенные воедино, 13 домов по 20 дней дают в сумме 260 дней. Когда человек рождается, для него начинается отсчет двух календарей — солнечного, в котором год состоит из 365 дней, и священного — с 260 днями в году. Совпадают эти два календаря лишь спустя 52 года. Этот срок и является полным большим циклом, после которого начинается новый отсчет двух календарей. Если сложить 5 и 2 — цифры, составляющие в записи число 52,— получается 7. Это тоже священное число, потому что из семи дней состоит тот отрезок времени, через который сменяют друг друга фазы Луны. Малиналли прекрасно знала, что означает каждая из четырех лунных фаз и как следует себя вести в те или иные дни. Она знала, что в течение первых семи дней, когда Луна находится между Землей и Солнцем, она остается темной, потому что, молодая и слабая, не может подняться над горизонтом. В эти дни подобало хранить тишину, чтобы все то, чему пришел срок родиться, родилось свободно, без страха и в спокойствии — без всякого постороннего вмешательства. Эти дни были лучшим моментом, чтобы осознать, почувствовать, в чем главный смысл того, что человеку предстоит сделать в течение наступающего лунного цикла. Эта фаза Луны — этап рождения новых дел. Следующие семь дней, когда Луна, открывая лицо лишь наполовину, поднимается над горизонтом в полдень и вновь уходит с небосвода около полуночи, лучше всего подходили для того, чтобы выполнить задуманное. Следующие семь дней, когда Луна и Солнце располагаются по разные стороны от Земли и Луна по ночам старается в полную силу осветить Землю, являются той фазой, в течение которой следует отмечать достигнутое и делиться приобретениями с близкими. Ну а в последние семь дней, когда Луна обращает к Земле другую половину своего серебряного лика, следует вспомнить все сделанное за прошедшие двадцать восемь дней, осмыслить происшедшее, подвести итоги и довершить то, что не было доделано. Так было задумано природой и богами, а мудрые предки Малиналли лишь высчитали и упорядочили свои наблюдения за цикличностью, присущей не только смене времен года, но и всей человеческой жизни. Сама Малиналли родилась в двенадцатом доме большого цикла. Дата рождения несет в себе знак судьбы, и неспроста Малиналли нарекли именем, принадлежащим как раз этому дому, этому участку большого цикла. В нумерологии ацтеков числу 12 соответствовало понятие воскресения, возвращения к новой жизни. Особым знаком, иероглифом, соответствующим числу 12, служило изображение в профиль человеческого черепа — символа смертности и в то же время бессмертия и преображения всего живого. Атрибутом же черепа всегда была черная ткань, которую образно, чтобы не упоминать лишний раз о смерти, называли «мочалкой углекопа». Другим же названием этой ткани, специально выкрашенной в черный цвет, было все то же относящееся к двенадцатому дому большого цикла слово «малиналли». Иероглиф «12» можно истолковать как изображение смерти, обнимающей своего покойного ребенка и накрывающей его покрывалом — чтобы избавить от всех переживаний, бед и потрясений. Иным же толкованием этого иероглифа, возникавшим при обратном его прочтении, было понятие о единстве — единстве ребенка и матери, той матери, что вырывает из цепких лап смерти обернутый в ткань малиналли сверток с телом младенца. Она обнимает завернутого в священную ткань ребенка, прижимает его к себе и сливается с ним в одно целое ради того, чтобы вернуть его в этот мир, дать ему, обновленному, новую жизнь. Так слово «малиналли» обретало еще один, символический смысл: малиналли — это люди, народ и город, тот самый заколдованный город Малиналько, основанный богиней земли Малиналь-Хочитль, имя которой переводится как Цветок Малиналли.