— Да, — громко сказал Омово, — отец сделал мне много доброго. Да. Это так.

Дядя ничего не ответил, а потом перевел разговор на другую тему:

— Почему ты никогда к нам не приходишь, а? Приходи хотя бы изредка. Мы же тебе родня. Мы родня тебе.

Омово спокойно ответил:

— Некогда. Жизнь трудная. Времени нет. Но при случае непременно зайду. Как детишки?

— Хорошо… А ты меняешься. Может быть, они плохо относятся к тебе?..

— Нет. Нет. Все в порядке. Абсолютно все. И если я меняюсь, то только потому, что расту, или по каким-то другим причинам.

— По другим причинам?

— Да, скрытым во мне самом.

— Ты, я вижу, добрый христианин.

— Нет, дядя, нет. Я что-то другое, а что — и сам не знаю.

— Ты уверен, что у тебя все в порядке? Зачем ты обрил голову? У тебя правда все в порядке? Я волнуюсь из-за твоей бритой головы.

Омово улыбнулся.

— Дядя Маки, ну просто взял и обрился. Ничего плохого не случилось, просто взял и обрился. Парикмахер оказался никудышный. А что, я тебе с бритой головой не нравлюсь?

— Нет. Ты выглядишь худым, старше своих лет и усталым. Если бы твоя мать увидела тебя таким, она выплакала бы все глаза. Ей пришлось так много страдать из-за всех вас. Она хотела, чтобы всем вам жилось хорошо. Если бы она все это увидела…

— Дядя, ну пожалуйста…

— Если б она увидела, она бы…

— Я прошу тебя!!

Они долго шли молча.

— А братья тебе пишут?

Занавес, на фоне которого происходили сменявшие один другого кошмары, опустился перед мысленным взором Омово. Замелькали тени, и все заслонил густой мрак.

— Нет.

— Ну и жизнь! Бедный ты парень. Твоя мать умерла, братья уехали и не подают вестей, отцу на тебя наплевать; ты совсем один в этом доме. Послушай, может, тебе пожить у меня, вместо того чтобы мучиться здесь?

— Я не мучаюсь. Я предпочитаю жить здесь. Спасибо, дядя. Спасибо за предложение. Ты добрый.

Дядя Маки по-прежнему не унимался:

— Твоя мать была хорошая женщина. Бедняжка захворала, а потом вдруг взяла да умерла. Сгорела в одночасье… А ее муженек поспешил снова жениться. Вот он каким оказался, а! Бедный мальчик…

Он разглагольствовал с таким видом, словно хотел, чтобы воздух, прохожие, песчаная дорога — все стали свидетелями его горя и христианского сострадания. Омово не выдержал и воскликнул:

— Дядя, ну пожалуйста. Ты причиняешь мне боль.

— Я понимаю тебя. Я понимаю. Бедный мальчик. Так Умэ и Окур ничего не пишут, да? Богу одному ведомо, где они сейчас. В Америке, в Англии, в Гане? Чем они там занимаются? Мучаются где-то на чужбине… А может, их даже и в живых теперь нет, да простит меня Бог…

— Дядя, ну пожалуйста…

— Бедняжка… бедняжка… я тебя понимаю…

Они дошли вместе до висячего деревянного моста. Один из малышей побежал по мосту вприпрыжку и вдруг шлепнулся в воду. Мать вытащила его, стала вытирать, а тем временем двое других тянули ее за подол и требовали апельсины, которые она перед этим купила.

У моста дядя Маки остановился.

— Мы собирались навестить еще одного нашего родственника. Не стоит провожать нас дальше. Если у тебя возникнут какие-нибудь трудности, приходи ко мне, ладно? И будь осторожен, смотри, какую тебе дают еду в этом доме. Ну, пока. — Он резко повернулся и пошел по шаткому мосту. Женщины тоже попрощались с Омово и последовали за Маки. Омово провожал их взглядом и испытывал при этом только одно — невероятное облегчение. Он знал, что следующая встреча с родственниками состоится очень и очень не скоро.

Он медленно побрел домой. Взглянув вверх, он с удивлением обнаружил, что сияющее солнце уже исчезло с небосклона. Интересно, может быть, яркий солнечный свет и горячее марево были порождением его фантазии? Но если он мог выдумать это, разве не могли они с Кеме выдумать и… Нет! И опять он задавался вопросом: где кончается сон и где начинается явь, что было на самом деле и чего не было? На землю спускалась ночь. Он все еще не мог справиться с удивлением. Неужели он так долго был поглощен своими мыслями, что не заметил, как пролетело время. Небо покрылось тусклыми темно-синими пятнами с серыми прожилками и с расплывчатой сердцевиной, похожей на кусок расплавленной меди. На небесах словно исподволь разыгрывалось некое космическое действо. Игра красок, великолепие форм и оттенков клочковатых, пушистых облаков привели его в восторг, который невозможно выразить словами. Он подумал: «Наступит день, когда я сумею воспроизвести эту красоту на холсте или хотя бы создать ее слабое подобие. Боже милостивый, моя душа трепещет, как перышко».

Теперь на небе отчетливо проступили звезды, похожие на чьи-то глаза, с озорством поглядывающие на землю сквозь покров медленно сгущающейся тьмы. И он снова подумал: «Я должен взглянуть на себя со стороны. Я замкнулся в себе. Я должен сначала познать самого себя, а потом уже глядеть в лицо ужасам нашего мира. О, как я замкнут в себе!»

Лишенная смысла картина неба каким-то непостижимым образом подняла ему настроение, на душе стало ясно и легко. И он снова подумал: «Небо само по себе ни о чем не говорит. Смысл заключен во мне самом — точно так же, как и множество других смыслов».