Таксист высадил меня не на той улице. Я пробродил двадцать минут, прежде чем нашел ваше здание. Это не лучший для прогулок город. Какой-то тип едва не задавил меня.

Офис оказался запертым. Я стучал в дверь, пока из другого офиса не вышел мужчина с золотым браслетом на руке, сказавший, что человека, которого я ищу, здесь больше нет.

— Где он? — спросил я.

— Умер, — ответил он.

Мне показалось, что сейчас я сойду с ума. Таксист завез меня невесть куда, потом я едва не погиб, а теперь мне говорят, что мой отец умер, прежде чем я получил возможность увидеть его. Не самый веселый день. Вы согласны?

Я стал стучать в дверь вашего кабинета. Готов был взломать ее. Мужчина с браслетом вызвал управляющего зданием, и тот сказал, чтобы я позвонил вам.

Я почти уж решил не звонить. И все-таки позвонил.

Карлос закончил, они сидели и молчали, вслушиваясь в удары клюшек и в премудрости, изрекаемые профессиональным гольфистом. Мальчики в ермолках давно ушли, профессионал наставлял уже не женщину, однако основные звуки остались все теми же: пин г, пинг, пинг.

Услышанное переполняло Глорию. Поначалу она не верила ни одному слову Но, пока Карлос говорил, речь его приобретала все большее сходство с водопадом — чистым, изящным и несомненно реальным. Рассказ Карлоса сводил в единое целое множество разрозненных, немых фактов; и под нажимом этого рассказа неопрятная, бесформенная история жизни Карла приобретала ясную, переливавшуюся всеми красками подлинность.

Так вот почему он все время молился.

Вот почему часто говорил о прощении.

Вот почему жертвовал деньги детским приютам, «Планированию семьи», абортным клиникам.

Вот почему автоответчик записал четыре подряд тут же прерывавшиеся попытки позвонить.

Вот почему он каждый год ездил в Мексику и вот почему оказался в Агуас-Вивас.

Вот почему так и не женился; почему отличался такой воздержанностью — и в самых разных отношениях; почему долгое время работал в одиночку; почему не хотел заводить детей.

Почему не хотел детей от нее.

Она и вообразить не могла, как удавалось ему справляться с чувством такой огромной вины. Вина лежала на сердце Карла столь долго, что обросла живой тканью и обратилась в часть его существа.

Чувство вины заставило его сменить имя.

Однако и после этого оно никуда не делось, и Карл затеял жертвовать деньги на благие дела, надеясь тем самым искупить ее.

Но вина так и осталась с ним, и Карл обрек себя на одиночество — взамен отсидки в настоящей тюрьме, которой сумел избежать.

И все впустую.

Но вдруг, по прошествии сорока лет, он получает письмо, которое одновременно и обвиняет его, и приносит радостную весть. Когда Карл видел сына в последний раз, мальчик не умел говорить; но вот они, его слова. Мальчик не умел писать; но вот она, его подпись.

Глория представила себе реакцию Карла, читавшего это письмо. Церковь. Он тут же пожертвовал деньги Церкви.

То послание лос-анджелесской митрополии. Благодарность за необычайно большое пожертвование, сделанное 4 июля, — как раз перед предполагаемым появлением сына в Лос-Анджелесе.

А сын-то и не появился.

И Карл подумал: мой шанс отозван. Мой позор снова вернулся ко мне, чтобы и дальше язвить меня. Сколько бы приношений ни делал он своему мертвому, а теперь оказавшемуся живым сыну — и тем, что взял его имя, и иными способами, — остается еще погибшая женщина.

И он решил покончить с собой.

Умереть должны были и Джозеф Геруша, и Карл Перрейра. Последний потратил всю жизнь на то, чтобы обелить первого. А это и само по себе грех: тешить себя иллюзией, что благотворительность и символические жесты способны отменить уничтожение двух жизней.

Для семнадцатилетнего Джозефа Геруша самоубийство большого труда не составляло. Он в течение сорока лет вел растительное существование, которое поддерживалось номером Системы социального обеспечения и идентификационным номером налогоплательщика. На случай, если он когда-нибудь возвратится к жизни, были отложены деньги. Когда же Карл понял, что возвратиться Джозефу не суждено, он отключил искусственно поддерживавшую его жизнь аппаратуру и деньги эти попросту бросил.

Но все-таки… одиннадцать миллионов долларов… Почему он не потратил их на ту же благотворительность?