Дракула открыто хтоничен и уподоблен змею. Это выражается как в его имени, означающем «сын дракона», так и в его modus operandi и многочисленных описаниях Стокера, подобных нижеприведенному (гл. III):

«Но мое любопытство быстро перешло в чувство отвращения и страха — я увидел, как он медленно вылез из окна и пополз по стене над ужасной пропастью, его плащ развевался, подобно огромным крылам.

Я не поверил своим глазам, подумал было, может, это игра лунного света или причудливое отражение теней, вгляделся внимательнее — и сомнения исчезли. Я ясно видел, как его пальцы и носки ботинок нащупывали зазоры между камнями, из которых с течением времени выветрилась штукатурка; карабкаясь по выступам и неровностям, граф, как ящерица, быстро спускался по стене».

Обозначение соединения средней и нижней зон путем соединения мифологических символов волка и змея может расцениваться как древнейшая тайна Карпато-Дунайского региона. Чудовище, представляющее собою дракона с головой волка, по всей вероятности, изначально олицетворяло того, чьим повторением спустя века стал граф Дракула — истинный змееволк, в одном лице — воин и властитель нижнего мира.

Особенный интерес представляет символ, ставший общераспространенным знаком вампира, — летучая мышь. Чтобы дать ему удовлетворительную трактовку, мы предпочитаем начать с обыкновенной мыши — образ, который поначалу также широко использовался в произведениях жанра ужасов, посвященных этой теме; так, в фильме «Носферату» эти грызуны омерзительно копошатся в ящиках, наполненных землей, которые служат жилищем вампира. [161] Логическое объяснение в данном случае не замедлит себя ждать: вампир Носферату (граф Орлок) несет с собой чуму, чумные бациллы передают при укусе блохи, паразитирующие на грызунах, в том числе мышах и крысах. Но указанные паразиты обитают также на тушканчиках, сусликах и хомяках — хомяки не фигурируют в произведениях жанра ужасов и не кажутся нам зловещими, следовательно, дело не в блохах. Учитывая вышесказанное, предпочитаем выдвинуть более основательный довод.

В действительности мышь является, несомненно, хтоническим животным. Убедительно показано, что мифологическое сознание идентифицирует антагониста с мышью. Не случайно в «Батрахомиомахии», античной пародии на «Илиаду», лягушки занимают место олимпийцев, а мыши — гигантов. Подобно гигантам, мыши земнородны, т. е. выступают в качестве хтонических воплощений сил хаоса. Семантически и этимологически мышь в древнегреческом языке тождественна земле, может рассматриваться как мифический первичный материал космоса. Кроме того, в реликтовых языках на Балканах основа «arga» (е-) означала «мышь», «мышиная нора» и употреблялась в значении специализированного помещения (баня, ниша в церкви, вход в пещеру и др.), что напоминает нам, с одной стороны, об инициации (учитывая толкование, данное символу пещеры М. Элиаде в работе «Залмоксис: исчезнувший бог»), с другой стороны, о входе в логово хтонического чудовища — дракона. Эта параллель правомерна. Известно, что у фракийцев, обитавших на р. Стримон, роль ритуальной строительной жертвы играла мышь, [162] что также может объясняться близостью между драконом и мышью: путем победы над антагонистом змееборец создает космос, следовательно, тело антагониста приносится в жертву и ложится в основание при любой постройке.

Таким образом, летучая мышь есть, в некотором смысле, логическое завершение образа обыкновенной мыши. Она более мышь, нежели собственно мышь: она летает во мраке, принадлежа силам нижнего мира, подобно дракону, у нее кожистые крылья, как у дракона.

Указанная связь с нижним миром призвана также обеспечить реконструируемому божеству роль властителя смерти причем как эпизодической, так и (особенно) — массовой: война и эпидемии. Эта роль отчетливо вырисовывается в случае Кандаона, которого принято отождествлять с «дунайским (иначе „фракийским“) всадником» Хэросом, или Хэроном (He'ros); скульптурные изображения этого божества в виде юноши в развевающемся плаще и с копьем верхом на коне обнаруживаются в изобилии в областях, прилегающих к Дунаю, на территории древних Мезии и Дакии, актуализируясь в период Dacia Romana. В настоящее время общепризнанной точкой зрения может считаться взгляд на него как на бога войны и вместе с тем проводника душ в загробное царство, этимологически «Хэрос» близок к греческому Гермесу. Губительные стрелы Аполлона приносят смерть старикам, иногда поражают без всякого повода; вместе с сестрой он убивает детей Ниобы. Ненасытным божеством чумы выступает Носферату в фильме Мурнау, [163] напоминая Аполлона в «Илиаде», насылающего моровую язву на лагерь ахейцев:

Функция инициации отступает на второй план перед масштабами бедствия. Однако от этого она не перестает существовать. Гипотетическое арийское божество — не только губитель, он еще и целитель. Владение врачебными познаниями присуще Кандаону: все военные герои обыкновенно специалисты по лечению, а сама воинская инициация включала в себя проверку медицинских познаний. Аполлон — врач, защитник от зла и болезней, отец врачевателя Асклепия. Двуединость губителя/целителя есть не что иное, как двусмысленность инициации, которая одновременно и смерть, и оживление, и всегда зиждется на знании о смерти; только тот, кто убивает, способен исцелять, и наоборот.

Посвящение в вампиры имеет изначально отрицательную окраску. Однако в романе Стокера (гл. XXII) содержится намек на иную возможность, пространство другого мифа, в котором Дракула был бы не губителем, а целителем, избавляющим от заразных болезней: «Ведь он может смеяться над смертью, ему нипочем эпидемии, от которых вымирают целые народы. О, если бы он был от Бога, а не от дьявола, каким бы мощным источником добра стал он для нас».

Аполлон — солнечный бог, вампиры, очевидно, избегают солнца, предпочитая действовать под покровом ночи, в особенности озаренной луной. Как нам выбраться из этого противоречия? Противоречие, в действительности, мнимое. Как указывает А. Ф. Лосев, «…ни один древний текст не свидетельствует нам об Аполлоне как о боге Солнце. То, что широкая публика, а в значительной мере также и наука отождествляет Аполлона и Солнце, явилось результатом указаний на это в поздней античной литературе. Классической греческой литературе это отождествление чуждо». [165]