1599 год. Последний рубеж XVI века. Чем добрым помянуть этот уходящий в прошлое век? Давно миновали времена, когда Испания, молодая и дерзкая, уверенно шла к вершине своего могущества, становясь первой державой Европы. То время стало достоянием хроник, наступила новая эра. И его, отца Саласара, соотечественники ринулись за океан, где именем короля и святой веры захватили обширные земли. «Словно своей земли было мало, — с горечью думал старик. — Напоить бы ее досыта. Обласкать руками хлебопашца. Воздала бы земля сторицей за праведные труды». Но сыны Испании вместо плуга взялись за мечи — грабили чужие народы. Золото уже не дождем, а рекою текло в страну. Громадное количество новых денег вызвало вздорожание всех товаров. Отечественные изделия на рынке покупать вовсе перестали: заморские оказались дешевле. Золота было так много, что блеск его опьянил даже самых трезвых, и они проглядели главное: в сиянии драгоценного металла на испанскую землю сошла нищета. Сокровища протекали сквозь страну подобно реке среди дюн — не принося плодородия. И держава-колосс стала постепенно умирать. Слабая промышленность не могла соперничать с промышленностью других стран. Закрывались мастерские, мануфактуры. Трудовой люд — ткачи, оружейники, гончары, кожевники — разорялись, становились бродягами и нищими. Казалось, что нищенская сума стала в Испании модной. Горькая ирония судьбы! Все это происходило в государстве, которое переживало время своего величайшего внешнего блеска.

Отец Саласар хорошо помнил всю эпоху царствования теперь почившего Филиппа II. В те годы испанские знамена уже развевались над обоими полушариями. Король думал лишь о том, как удержать в повиновении завоеванные земли, мнил себя повелителем вселенной, мечтал диктовать свою волю Европе. Его собственная страна постепенно разорялась, а он ревностно участвовал во всех религиозных войнах. «Кому это было нужно, да простит меня бог? Или король только во славу свою лишал жизни многих людей, проливая потоки крови в Германии и Нидерландах, оставлял плачущих детей на пепелищах в опустошенной Франции?» Войны разоряли и саму Испанию, толкали ее к бесчестию и упадку. Поражения на полях битв заставляли искать «виновных» в самой стране. Усилилась «охота за ведьмами». Религиозные фанатики обрушивались на всякое проявление свободной мысли. Зловеще пылали костры инквизиции, сжигая и вольнодумцев и книги, которые «казнили» наравне с людьми… «Как случилось, — качал седою головою отец Саласар, — что призванные служить богу священники и монахи, отказавшись от праведных дел, превратились в палачей?»

Тут, на какой-то невидимой черте, кончалось его понимание всего того, что происходило в стране, в его до боли любимой Испании, за счастливую судьбу которой каждодневно молил он бога. «Так пусть же рождается у Испании побольше сынов, озаренных гением таланта, — думал старик. — Может, они сумеют то, чего не судилось отцам?» Он еще ниже склонил голову над прерванной записью. Кем он станет, тот мальчик, крещенный сегодня? Полководцем и отважным воином, как его знатный предок, или он займется торговлей, ведь теперь идальго разрешается промышлять и торговать? Ничего не поделаешь, трудные времена наступили для всех. А может, он станет великим поэтом? Кем бы ни вырос он — пусть будет человеком.

Откуда было знать старому Саласару, что именно в тот день в Севилье родился человек, которому суждено будет стать гордостью «золотого века» испанского искусства. Всесильного искусства, освещенного пламенем любви к людям, способного будить в их сердцах высокие идеалы. Да, в тот последний год века родился у Испании великий художник, чье имя золотом впишут потомки в летописи мировой истории. Пока же все это было в будущем — в грядущем веке.

— Ты стал уже совсем большим, сын мой, — сказал отец Саласар восьмилетнему Диего, который по обычаю зашел к нему перед вечером в церковь. — Настало время, мальчик, показать тебе жизнь. Каждый человек должен, наконец, научиться видеть.

— Видеть? Что вы, падре! — тряхнул кольцами длинных смоляных кудрей Диего. — У меня хорошие глаза. Когда бабушка Каталина наносит узоры, я вожу ее угольком…

Падре не дал Диего закончить торопливый рассказ. Он взял мальчика за руку и вывел на середину церкви. Повинуясь его жесту, Диего поднял голову. Прямо перед ними во всю ширину стены висело полотно. Там, в вышине, Санта Мария шла по облакам, бережно неся на руках своего сына младенца Христа. Не в первый раз видел Диего это полотно, но в первый раз. слушая пояснения отца Саласара, он понял смысл происходящего. Живая женщина, женщина-мать была перед ним. Ему даже показалось, что она тихонько вздохнула, он стал пристальнее вглядываться в ее развевающееся покрывало и внезапно обмер: край его дрожал! Лучи света, падая с высоты, освещали лишь часть стены, и он живо представил себе, что еще минута — и женщина сделает шаг-второй вперед, выйдет из полутени за пределы картины. Она, вся залитая солнечным светом, пойдет навстречу людям, неся им на вытянутых руках своего ребенка.

Мать отдавала свое дитя людям в надежде, что его муки спасут их от бед и лишений. В ее взгляде были и любовь, и тоска, и мольба…

Диего повернулся к отцу Саласару.

— Кто рисовал это, падре?

— Это был великий мастер, мой мальчик. Случилось так, что искусство стало ему дороже всего на свете. Он не отказался от него даже за такую цену, как жизнь.

— И что же, он умер?

— Да, умер. Он написал вот это полотно в несколько дней. Она, — отец Саласар поднял на мадонну глаза, — пришла к нему вот такою. Во сне ли, наяву — никто этого не знает. А может, он ее сердцем увидел. Говорят, у художников есть такой дар. Увидел и воссоздал — для людей. А кто-то, гореть ему на вечном огне, донес в Santa casa [3] . Завистник, очевидно, а может быть, просто черная душа. Суд святой инквизиции заседал долго. Он предложил маэстро уничтожить картину самому. Признали, что не похожа его мадонна на божью матерь, словно кто-то из них мог сказать, какая она была на самом деле!

— Он отказался, да? — голос Диего дрожал. — Пусть бы исполнили приговор Санта Каса. Прошло бы время — написал другую, может, еще лучше прежней.

— Нет, мой сын. Человек не должен отказываться от своих дел, от творения рук своих. Что же он за человек тогда? Нет, — качал седою головою старик, — он сам умер, а ей завещал нести от его имени красоту.

— Как же ее не сожгли?

— Ее арестовали. Как человека. Потом бросили в тюрьму. Подвал монастыря признали для этого подходящим местом. Прошли годы, о картине забыли. А когда случайно нашли, то к тому времени все судьи давно умерли, уже почти никто не помнил, почему картина оказалась в темнице. Вытащили на свет божий полотно — и изумились. Все в один голос признали: такая красота! И повесили вот в нашем приходе. Не печалься о художнике, дитя, пока жива картина, мастер не умирает. В этом смысл жизни великих. До сегодня о ней знал только я, а теперь будешь знать ты. Это бессмертие художника и настоящего человека.

Старик вывел мальчика из храма. Они шли улицами города мимо хаотически разбросанных белых домиков с тенистыми зелеными патио, шли, и каждый думал о своем. Мальчик крепко держал за руку падре, словно искал опоры при вступлении в новый для него мир — прекрасный и непонятный.

Взору их открылась площадь Майор — центральная площадь города. Там в январе 1481 года состоялось первое в Испании аутодафе. Именно отсюда Начала свой поход на ересь беспощадная и жестокая инквизиция. Вооруженная широкой системой шпионажа, кодексами, она хотела искоренить на испанской земле сам дух всякого свободомыслия. Но, вопреки всему, он продолжал жить. С помощью инквизиции церковь превратилась в самое страшное оружие абсолютизма.