Мики прервал его:

— Выпей рюмку вина.

Сердитыми глазами Сильвестр посмотрел на него.

— Ты свободный, у тебя есть дело и, может быть, если бы твой старик был жив, он был бы тебе хорошим отцом.

Он встал.

— Идем. Я обещал Сенте зайти за ней.

В Кемпден-Хилль они ехали молча. Мики вошел вместе с Сильвестром и был представлен Виктору, занимавшему, как всегда, господствующее положение у теплого камина.

— Приветствую воина, друга моего сына. Уверен, что вы идете кутить. Ну, что ж, молодежь должна веселиться.

Мики почувствовал, как он тоже начинает раздражаться, а Виктор все продолжал болтать до бесконечности.

Когда вошла Клое и со свойственным ей очарованием поздоровалась с ним, Мики стало бесконечно жаль ее: «Такая милая, такая нежная, неопределенная, нерешительная, хрупкая — и всю жизнь она должна терпеть около себя этого отвратительного болтуна».

Клое спросила Мики:

— Действительно ли вы считаете, что Сента могла бы писать, мистер Торрес?

Мики с удовольствием заговорил с ней. Их беседа сразу стала очень оживленной. Клое, обнаруживая большую эрудицию, блестяще критиковала Мопассана, Бальзака, Стриндберга и Бьернсона.

— Я скверно знаю итальянский и немецкий языки, но Сента очень любит их и прекрасно знает.

Сента, Сильвестр и Мики вместе вышли из дому и сели в такси. Сидя рядом с Сентой и видя ее только время от времени в скользящих мимо окон такси отблесках света, Мики чувствовал ее приятную стройность. Глядя на ее тонкие руки, сжимающие высокий меховой воротник пальто, он сказал:

— Вы обязательно должны начать работать и писать.

— Скажите, что мне нужно делать?

— Найдите какие-нибудь французские, итальянские и скандинавские рассказы и переводите их.

Сента живо спросила:

— В вашей конторе?

— Если вам угодно, — неуверенно ответил Мики, не зная, есть ли в редакции подходящая для нее комната.

— Я предпочла бы работать у вас.

— Отлично, мы с вами обо всем условимся.

Они вместе вошли в большой дом Корнуолей, насыщенный звуками музыки и смехом веселящихся людей. Джорджи в ярко-красном шифоновом платье с не менее яркими губами и сильно напудренным лицом приветствовала Сенту.

— Пойдем ко мне на минуту, прежде чем ты будешь танцевать.

Она закрыла дверь своей спальни. Джорджи вытянула смятую бумажку и протянула ее Сенте.

— Разверни и прочти.

Это было официальное сообщение о смерти Билли, убитого во время перелета в день перемирия. С сильным сердцебиением Сента пробовала заговорить, но, посмотрев на Джорджи, не в состоянии была произнести ни слова.

Взяв из рук Сенты телеграмму, Джорджи сказала:

— Об этом не знает никто. Вообще, о Билле никто ничего не знает. Мы все сохраняли в секрете. Для нас наша любовь была слишком важна, нам казалось, что так мы больше принадлежим друг другу. Сента, ты помнишь Звездочку? — сильно сжав руки Сенты, спросила она. — Мы относились к ней весьма надменно и скрывали в душе свое мнение о ней. Какими же мы были глупыми! У Звездочки, по крайней мере, было о чем вспомнить. Нам же не о чем вспоминать. Билль лежит глубоко в той самой земле, которую мы топчем своими ногами. А Макс Вандорнен! Ты даже не знаешь, умер ли он или жив.

Сента заключила Джорджи в свои объятия. Она была такая маленькая, такая невесомая, что ее можно было легко взять на руки. Крепко обнявшись, они лежали на кровати.

Тем же монотонным голосом Джорджи продолжала:

— Я никому ничего не могу сказать. Всякое сочувствие было бы мне невыносимо. Какое оно может иметь значение? Кто задумывается над тем, что кто-то убит? Даже сейчас, во время мира, сказать, что любимого тобой человека убили, значит, рассмешить людей.

Глядя на Джорджи, сжавшуюся в комочек, и на ее жалостно дрожавший рот, Сента, казалось, смотрела в свое собственное прошлое. Оброненная ею фраза: «У него была привычка, целуя меня, смеяться», вернула ее в Рильт, в то отдаленное лето, когда Макс тоже смеялся среди поцелуев. В этот час тоски и печали у нее было физическое ощущение близости Макса, его жестких усов, прикасающихся к ее губам, приятного запаха его волос и кожи, его страсти, нежной и в то же время безумной, зажигающей дикое пламя в ее собственном сердце. Прошло все это, прошло…

Джорджи перестала плакать, встала и начала пудриться.

— Не говори никому. Я тоже не скажу.

Но первая фраза, которую Сента услышала от Мики, была:

— Пойдемте в кабинет. Я знаю, здесь есть такая тихая комната. Пойдемте, посидим, выкурим папиросу и будем танцевать.

Сента покачала головой. Затем внезапно слова сами полились из ее уст.

— Воспоминания… Их нельзя избежать, лишь на время можно забыть. Человеку кажется, что он спрятал их глубоко-глубоко. Но они ждут только подходящей минуты, в конце концов освобождаются и заполняют человека целиком. Кто-то потерял возлюбленного. Его убили после перемирия. Не ужасная ли это ирония? Услышав о такой большой любви, я тоже вернулась к своему прошлому. Может быть, вы не знаете, что я была невестой, как раз накануне войны должна была венчаться. Он был австриец. Его звали Макс Вандорнен. Он был значительно старше меня, светский, поживший уже человек и представлялся мне полуреальным, полуромантическим героем. Все эти переживания были сплошной песнью любви, такой, о которой можно только читать в романах, не веря ей. Но я переживала это, то есть я хочу сказать, мы переживали. Мы испытали два месяца невыразимого блаженства.

Но больше у нее не было сил продолжать. Что-то сжало ей горло. Она видела, как будто бы она действительно могла это увидеть, как Макс шел навстречу ей среди высоких сосен и сладко нашептывал: «Где ты, лепесток моего сердца?»

В комнату вошли. Мики молчаливо предложил ей руку и вернулся с ней в гостиную. Джорджи смеялась и танцевала. Чарльз Маунтхевен окликнул Мики:

— Алло!

Веселым и очень любезным тоном он обратился к Сенте:

— Только что с вашим братом мы говорили о вас. Сильвестр мне вас указал. Разрешите представиться.