Три магазина ушло, как с куста — уйму патронов пожег, пока случайно не попал более или менее по месту… Расстояние до мишени измеряли пробегом вездехода. Так что разговоры про сверхдальние выстрелы в оперативной обстановке из штатного армейского оружия — мимо меня, легко слушаю лишь до шести сотен метров.

А тут три километра без малого! Но мне же не попасть надо, а лишь присутствие обозначить да страху подлить на вражьи бошки.

— Юра, ветер дай, что ли…

— Северный, шесть, без порывов. Пробуй, командор, чего там.

Не факт, что там такой же ветер. Поэтому я взял чуть левее и выстрелил один раз для оценки сноса. Потом еще разок. Трассеры пологой дугой ушли к дальнему южному лесу, снос понятен. Вотяков разумно закрыл дверь в башенку.

Ну и поехали тогда, Федя!

Да помогут тебе все нганасанские «койка» и свирепый тунгусский бог Огня — Агды, последний раз извергавший на грешную землю огонь раскаленным болидом Тунгусского метеорита…

— Би синэ садави эетчэм, суки! — тихо выдохнул я по-эвенкийски — что-то типа «разрешите представиться». Навалился плечами на «рога» автоматической пушки. — Мы к вам с гостинцами!

Дум-дум-дум-дум!

Три четверки с корректировкой я положил в дальний лес — туда, где, по моему представлению, засели напавшие на патруль. Бронебойные будут протыкать любые стволы пачками, разбрасывая щепу по сторонам, противнику будет весело.

Щелк!

— «Тунгус», последняя хорошо легла, нужно ближе сто!

Эка-ножик, простой ты какой, товарищ революционный матрос. Ближе сто ему подавай. Зафиксируем. Я не торопился поднимать прицел — ствол прогревается, следующие снаряды и так чуть ближе падать будут.

Дум-дум-дум-дум! Дум-дум-дум-дум!

— Разрывными теперь? — Я по губам прочитал слова Ленни, указывающей на новый барабан. — Нет, менять не будем, родная.

Начнешь менять боеприпас — там вообще другая баллистика попрет, опять надо будет пристреливаться, корректировать. Да и осколки как полетят, если вильну… Я очень боялся задеть нашего парня. Вместе с подругой мы быстро поменяли барабан, опять поставив бронебойку.

И еще пару средних очередей.

— «Тунгус», здорово! Зашевелились, не нравится им горячее! Еще и я добавил! — гордо сообщил патрульный, голос у Игната уже совсем другой: как же важно вовремя почувствовать поддержку товарищей.

— Я те добавлю, индеец! Спрячься и наблюдай!

Дум-дум-дум-дум! Щелк.

— «Кастет» в канале, почти прибыли… Командир, хорошо садишь, приятно посмотреть! Прекращай пальбу, мы начинаем работать, как понял, прием.

— Понял Костя, давайте там… жестко.

И тут же последовала реакция:

— Товарищ командор, бандиты драпают, тарантас свой толкают, испугались! — заорал в эфире Игнат. — Дядя Гоблин подходит, а я ППШ достал!

— Ну так и вломи им, раз достал.

Стрекотня далеких выстрелов пролетела над саванной.

И в наступившей после этого тишине, почти полной, наполненной лишь тихим шепотом слов, слышимых только произносившим их людям, словно барабан проспавшего двоечника из школьной рок-группы, диссонансом загремели частые звонкие удары. Хвостов в мастерской изо всех сил долбашил молотком по металлу, отчаянно торопясь оживить гадский багги.

— Юра, отца успокой по рации, он же там с ума сходит.

Я неловко слез с жесткого сиденья боевого поста, поморщился — плохо сидел, торопился. Присел пару раз, разгоняя по ногам кровь, вспомнил и окончательно сдернул с головы горячие противошумовые наушники.

Щелк.

— «Тринакрия», «Бендера», доклады дежурному, прием.

— Все спокойно, Дон Тео, по берегу до эвкалиптов чисто. В лесу никого не видно.

— У нас тоже ровно. — У папки голос уже почти спокойный. — «Зодиак» возвращается, уже видим их. На берегу никого.

По лестнице застучали тяжелые шаги, на крышу поднялся Эйнар, вопросительно глянул на меня. Из башенки вышел Вотяков, вяло махнул рукой Ленни — садись, мол, дежурная, продолжай службу нести.

— Ленни, я там все переговоры на громкую вывел. Отключай, а то сейчас всякие подробности пойдут, не нужно это.

Когда он подошел ко мне, я увидел, как у Юрки подрагивали руки.

— Чисто на телекамерах, — доложил он, быстро растирая виски. — По ходу, Федя, только оттуда и полезли. Дикий случай.

Я молча кивнул: ну да, ну да, дикий.

И вдруг прочитал свои же мысли, очень и очень мне не понравившиеся. Что бы я чувствовал после всего случившегося, окажись вновь обыкновенным вольным Спасателем? Тоску и растерянность, неизбежное чувство утраты, сострадание родным и близким — к Алику Хагауджеву все привыкли, сроднились — смелый, веселый и уверенный в себе мужик крепко вжился в Колонию, встроился в коллектив. Правильные чувства я бы испытывал, короче.