— Что он имел в виду?

— Что нужно разрушить империю, чтобы появилась другая власть.

Некоторое время Симонид неотрывно смотрел на корабли и их тени, согласно покачивавшиеся на поверхности реки; а когда поднял взгляд, это означало конец беседы.

— Довольно, Малух, — сказал он. — Иди поешь и готовься вернуться в Пальмовый Сад; ты должен помочь молодому человеку в предстоящем испытании. Зайди ко мне утром. Я передам письмо для Ильдерима. — Затем полушепотом, будто про себя, добавил: — Быть может, я и сам буду в цирке.

Когда Малух высказал и получил обычные благословения, Симонид сделал большой глоток молока. Он выглядел бодрым и успокоенным.

— Убери поднос, Эсфирь, — сказал он, — ужин закончен.

Она повиновалась.

— Теперь иди сюда.

Она вернулась на свое место рядом с ним.

— Бог добр ко мне, очень добр, — сказал он с жаром. — Обычно он держит свой промысел втайне, но иногда позволяет нам думать, что мы понимаем его. Я стар, моя дорогая, и должен уйти, но вот, в мой одиннадцатый час, он присылает этого человека, несущего надежду, и я снова бодр. Я вижу путь, на котором может переродиться весь мир. И я вижу, ради чего должен отдать свое огромное богатство, и для какой цели оно было предназначено. Воистину, дитя, я снова начинаю дорожить жизнью.

Эсфирь устроилась поближе к нему будто для того, чтобы вернуть его мысли из их дальнего полета.

— Царь родился, — продолжал он, думая, что все еще говорит для дочери, — и должен быть близок к середине обычной человеческой жизни. Балтазар говорит, что он был младенцем на руках матери, когда мудрецы увидели его, принесли дары и поклонились ему; а Ильдерим насчитал в прошлом декабре двадцать семь лет с того дня, когда Балтазар со своими товарищами пришел к его шатру, прося убежища от Ирода. Значит, пришествие не может быть отложено надолго. Нынче ночью, завтра. Святые праотцы Израиля, какое счастье несет эта мысль! Кажется, я слышу грохот падения старых стен и гул вселенских перемен; я вижу радость людей, когда земля разверзается, чтобы поглотить Рим, а они возводят глаза к небу и поют: «Его уже нет, а мы еще живы!» — он посмеялся над собой. — Что, Эсфирь, слыхала ты когда-нибудь такое? В самом деле, я несу в себе страсть псалмопевца, жар крови и трепет Марии и Давида. В моих мыслях, где должны быть только цифры и факты, смешались грохот бубнов, пение арф и голоса стоящих у нового трона. Я отложу пока эти мысли, но, дорогая моя, когда царь придет, ему понадобятся деньги, ибо если он рожден женщиной, то должен быть человеком, связанным человеческими путями, как ты и я. Ему нужны будут те, кто дает и хранит деньги, и те, кто поведет людей. Вот! Видишь ли ты широкую дорогу, по которой пойду я и побежит юноша, наш господин? И в конце ее — славу и отмщение для нас обоих? И… И… — он замолчал, осознав эгоизм схемы, в которой не было места для нее, потом добавил, целуя дочь: — И счастье для ребенка твоей матери.

Она неподвижно сидела на ручке кресла, не говоря ни слова в ответ. Тогда он вспомнил о разнице человеческих натур и о законе, согласно которому мы не можем всегда радоваться одному и тому же, или равно бояться одних вещей. Он вспомнил, что она еще только девочка.

— О чем ты думаешь, Эсфирь, — спросил он другим, домашним тоном. — Если это желание, то назови его, малышка, пока в моей власти выполнять желания. Ведь власть — капризная штука, у нее есть крылышки, чтобы вспорхнуть и улететь.

Она ответила просто, почти по-детски:

— Пошли за ним, отец. Пошли сегодня же и запрети ему идти в цирк.

— А-а, — протянул он; и снова его глаза вперились в реку, где тени сгустились, потому что луна успела опуститься за Сульфий, оставив городу лишь скудный свет звезд. Сказать ли, читатель? Его уколола ревность. Что, если она по-настоящему любит молодого господина? Нет! Не может быть — она еще слишком молода. Но мысль эта заставила его похолодеть. Ей шестнадцать лет. Разве он не помнил об этом? В прошлый день рождения они завтракали на верфи, окруженные галерами, на каждой из которых развевался желтый флаг с именем «Эсфирь». И однако этот факт поразил его теперь, как неожиданная весть. Бывают болезненные осознания — чаще всего, когда мы понимаем что-то важное о себе, — что мы стареем, например, или что должны умереть. Такие мысли упали на его сердце, как черная тень, исторгнув вздох, более похожий на стон. Мало того, что она должна будет вступить в первую пору женственности рабыней, нужно еще отдать господину ее чувства, искренность и нежность, которые прежде нераздельно принадлежали отцу. Дьявол, приставленный мучить нас страхами и горькими мыслями, редко делает свою работу наполовину. Мужественный старик мгновенно забыл о своем плане и таинственном царе, которому этот план посвящен. Однако ему удалось, хоть это и потребовало напряжения всех сил, спросить спокойно:

— Не идти в цирк, Эсфирь? Почему же, дитя?

— Это не место для сына Израиля, отец.

— Раввинские штучки, Эсфирь. Это все?

Вопрос проник в самое ее сердце, заставив его биться громче — так громко, что она не смогла ответить. Она почувствовала какое-то новое и странно приятное смущение.

— Молодой человек должен получить свое состояние, — говорил он, смягчив тон и взяв ее за руку, — корабли и шекели — все, Эсфирь, все. И все же я не чувствовал себя обедневшим, потому что мне оставались ты и твоя любовь, так напоминающая любовь покойной Рахили. Скажи, он получит и это?

Она склонилась и прижалась щекой к его голове.

— Говори, Эсфирь. Я буду сильнее, зная все. Предупрежденный — сильнее.

Она выпрямилась и заговорила так, как говорила бы сама Правда, принявшая человеческий облик.

— Успокойся, отец. Я никогда не оставлю тебя; даже если он получит мою любовь, я останусь служить тебе, как сейчас.

Она прервала речь, чтобы поцеловать его.

— И еще. Он приятен моему взгляду, и его голос привлекает меня, и я дрожу от мысли, что его ждет опасность. И все же безответная любовь не может быть совершенной, а потому я буду ждать своего времени, помня, что я — твоя дочь и дочь своей матери.

— Само благословение Божье ты, Эсфирь! Благословение, которое оставит меня богатым, даже если все остальное будет утрачено. Именем Бога и вечной жизнью клянусь, что ты не будешь страдать!

Чуть позже на его зов явился слуга и укатил кресло в комнату, где он некоторое время размышлял о пришествии царя, а она ушла, легла и уснула сном невинности.

Строение на другом берегу реки, почти напротив дома Симонида, было, как уже говорилось, построено Епифаном и представляло собой именно то, что предполагают такие сведения; заметим только, что вкус строителя требовал более размеров, нежели классических, как мы называем их теперь, форм — другими словами, он следовал не греческим, а персидским образцам.