— Иуда, сын мой!

— Это я, матушка, — ответил он, ускоряя шаг.

Подойдя, он опустился на колени, мать обняла Иуду и, целуя, прижала к груди.

Мать снова откинулась на подушки, а сын лег на диван, положив голову ей на колени.

— Амра говорит, с тобой что-то случилось, — сказала она, гладя его щеку. — Когда мой Иуда был ребенком, я позволяла ему огорчаться из-за пустяков, но теперь он мужчина. Он помнит, — голос ее был очень нежен, — что однажды должен стать моим героем.

Она говорила на языке, почти забытом в этой стране, но хранимом немногими — все они были столь же знатны, сколь и богаты — в чистоте, чтобы тем вернее отличаться от язычников — на том языке, которым влюбленные Ревекка и Рахиль пели Вениамину.

Он взял ласкавшую руку и сказал:

— Сегодня, матушка, мне пришлось задуматься о многих вещах, которые прежде не приходили в голову. Но скажи сначала, кем я должен быть?

— Разве я только что не сказала? Ты должен стать моим героем.

Он не видел лица, но знал, что она играет, и стал еще серьезнее.

— Ты очень добра, мама, никто не будет любить меня, как ты.

Он покрыл руку поцелуями.

— Думаю, я понимаю, почему ты не хочешь отвечать. До сих пор моя жизнь принадлежала тебе. Как нежен, как сладок был твой контроль! Я хотел бы, чтобы он продолжался вечно. Но это невозможно. Господня воля требует, чтобы однажды я стал хозяином своей жизни, — это будет день нашего разделения — ужасный день для тебя. Будем же смелы и серьезны. Я буду твоим героем, но укажи мне путь. Ты знаешь закон: каждый сын Израиля должен выбрать себе занятие. Я не исключение, и теперь спрашиваю, должен ли я пасти стада, пахать землю, работать на мельнице, быть чиновником или законником? Кем я должен стать? Милая, добрая мама, помоги мне найти ответ.

— Гамалиель читал сегодня, — промолвила она в задумчивости.

— Может быть. Я не был там.

— Значит, ты бродил с Симоном, который, как говорят, унаследовал гений своей семьи.

— Нет, я не видел его. Я был на площади Рынка, а не в Храме. Я ходил в гости к молодому Мессале.

Легкое изменение голоса привлекло внимание матери. Предчувствие заставило ее сердце биться быстрее, а опахало снова замерло.

— Этот Мессала! — сказала она. — Что он сказал такого, что так встревожило тебя?

— Он очень изменился.

— Ты хочешь сказать, он вернулся римлянином?

— Да.

— Римлянин! — продолжала она, как будто про себя. — Для всего мира это слово значит «хозяин». Сколько его не было?

— Пять лет.

Она подняла голову и стала смотреть вверх, в ночное небо.

Сын заговорил первым.

— То, что говорил Мессала, было неприятно само по себе, но если учесть его манеру, кое-что из сказанного становилось просто невыносимым.

— Думаю, я понимаю тебя. Рим, его поэты, ораторы, сенаторы, придворные помешались на том, что они называют сатирой.

— Наверное, все великие народы тщеславны, — продолжал он, едва ли заметив, что был перебит, — но гордыня этих людей не похожа ни на что; в последнее время она выросла настолько, что щадит только богов.

— Богов? — быстро сказала мать. — А сколько римлян принимало божественные почести?

— Что ж, Мессала никогда не был свободен от этого недостатка. Я видел, как он еще ребенком издевался над чужестранцами, до почтительности с которыми снисходил даже Ирод, однако раньше он щадил Иудею. В сегодняшнем разговоре он впервые смеялся над нашими обычаями и Богом. В конце концов я расстался с ним, но теперь хочу знать, есть ли какие-то основания для римского самомнения. Почему — пусть даже в присутствии цезаря — я должен дрожать, как раб? А главное, скажи мне, почему, если такова моя склонность и таков выбор, я не могу искать славы в любой области? Почему я не могу взять меч и утолить свою страсть к войне? А есл и стану поэтом, почему не все темы открыты для меня? Я могу работать с металлами, пасти стада, быть купцом, но почему не художником, как грек? Скажи мне, мама, — и в этом основа моего беспокойства — почему сын Израиля не может делать все, что открыто римлянину?

Мать села и голосом быстрым и высоким, как у сына, ответила:

— Я понимаю, понимаю. Живя здесь, Мессала в детстве был почти евреем. Останься в Иерусалиме, он мог бы даже принять нашу веру — так сильно влияет окружение; однако годы в Риме сделали свое дело. Меня не удивляет перемена, но, — голос ее упал, — он мог пощадить хотя бы тебя. Только жестокая натура способна еще в юности забывать о своих первых привязанностях.

Ее рука легко опустилась на лоб Иуды, и пальцы нежно теребили волосы, но глаза были направлены высоко к звездам. Ее самолюбие заговорило вслед за его, и не эхом, а в унисон. Она хотела ответить, но ни за что на свете не простила бы себе ошибки. Если согласиться с превосходством римлян, это может ослабить его волю к жизни. Она колебалась, неуверенная в собственных силах.

— Твои вопросы, Иуда, нужно обсуждать не с женщинами. Позволь мне отложить ответ до завтра, когда мудрый Симон…

— Не отсылай меня к ректору, — перебил он.

— Я приглашу его к нам.

— Нет. Мне нужна не только информация, которой у него больше. Ты, мама, можешь дать мне куда большее: решимость, а это — душа души человека.

Она обвела небо быстрым взглядом, стараясь охватить весь смысл его вопросов.

— Требуя справедливости для себя, мудрый не отказывает в ней другим. Умалять достоинства побежденного врага значит принижать собственную победу; если же враг оказался настолько силен, что устоял перед нами и даже победил, — она поколебалась, — самоуважение требует от нас иных тому объяснений, нежели его недостатки.