Она мало обо мне знала, — с кем я встречался, случайными были эти встречи или нет, и вообще «кто я такой», — поэтому неожиданно выпущенная стрела, направленная точно в цель, могла посеять у нее страх и заставить предпринять ответные меры… Может, я знаком с кем-нибудь из сотрудников Service Culturel? Если бываю на этих закрытых вечерах для избранной публики и так хорошо знаю язык! Или, кто знает, может, я связан с кем-то из ГБ? Если так уверенно и нагло веду себя и ничего не боюсь! Но даже если я никого не знаю и ничего не замышляю, как можно поверить мне — перевозбужденному молокососу, — что я буду сидеть тихо, а не трезвонить по всем углам о ее делах? Такие, как я, когда их «разберет», бывают совершенно неуправляемыми! Лучше меня приручить и — лаской обезвредить.

С ее подозрительностью, оснований для которой у нее было достаточно, и осторожностью, о которой упоминал пан Константы, ход ее мыслей вполне мог быть именно таким.

Однако хотел ли я этого? Нужна ли мне столь желанная ответная реакция с ее стороны, которой я добьюсь таким неблаговидным способом? Нет, никогда. Сама мысль о чем-то подобном была мне отвратительна. Добиться цели такими методами — значит не уважать себя. Совершить подлость. И окончательно проиграть.

Мне вспомнился Ежик и его рассказ о доценте Доловы. О контрабандной икре и «стержнях» для авторучек и о том, как Ежик докопался до этой «золотой жилы» и ему пришло в голову, что и он мог бы ею попользоваться. «Отвратительно, не правда ли?» — я будто слышал его слова, исполненные горечи. «Смирившись с подлой реальностью, сам становишься подлецом! Запомни, нет ничего хуже этого!»

Его слова подействовали на меня, как предупредительный сигнал. Осторожно! Шутки кончились. Душно становится, трясина засасывает. Один неверный шаг, и окажешься по горло в болоте. Только бы не утонуть! — Может, лучше отступить? Может, свернуть с этой дороги?

«Свернуть?.. Отступить?.. Сейчас? — услышал я другой голос. — Когда ты так далеко зашел? Нет, не годится! Ты должен идти дальше. Должен! Поздно назад пятиться! Я поплыву по течению, как говаривал Гейст. Чрезмерная осторожность и осмотрительность — плохие советчики в таком деле. Благословенная неизвестность! Ей ты должен доверять, если хочешь чего-то добиться. Без греха не проживешь. А впрочем — какой грех! И какой там риск! Что я поддамся искушению сыграть нечестно или совершу какую-нибудь глупость? Это всегда может произойти, даже без усилий с моей стороны. Но для чего разум, как не для того, чтобы держать себя в руках? Поэтому прочь сомнения! Хватит раздумьям предаваться. Вперед!»

«Идти вперед» — значит отправляться на вернисаж Пикассо и там, может быть, встретить ее. Но до открытия вернисажа оставалась целая неделя с тремя уроками французского.

Я вел себя на них иначе, чем раньше. Перестал демонстративно читать «Победу» Конрада поочередно с «Воспоминаниями» Иоанны Шопенгауэр и делать вид, что выписываю цитаты; вообще отказался от манерной пассивности. Из обиженного, угрюмого наглеца я вдруг превратился в прилежного ученика: внимательного, собранного, активного, — можно сказать, просто образцового. Это превращение должно было усыпить ее бдительность и стать своеобразным посланием примерно следующего содержания:

«Да, я злился на вас за мою серенаду, оставленную вами без ответа, и за непонятное, жестокое пренебрежение, с каким вы относились ко мне последнее время, будто я перед вами в чем-то провинился… Короче говоря, за равнодушие и несправедливость. Но что делать. Это прошло. Любовь все прощает. Я снова такой же, как прежде, даже еще покорней».

Это было воспринято, о чудо, без сопротивления и даже как бы с облегчением. Когда я, наконец, сделал первый шаг к примирению, ответив, когда весь класс промолчал, на вопрос, связанный с plus-que-parfait, она выслушала мой ответ не с обычной, демонстративной неприязнью, чего я не исключал и даже ожидал, а наоборот — с благожелательным вниманием, будто последнее время между нами и не было холодной войны, полной напряжения и взаимных претензий, будто я все это время оставался прилежной Агнешкой Вонсик. А в дальнейшем она относилась ко мне уже обычно, нейтрально, то есть без враждебности, но и без симпатии. Хотя…

На третьем в течение этой недели уроке произошло чрезвычайное событие, просто неслыханное, и по двум причинам. Во время контрольной работы, целью которой было определить, умеем ли мы ставить глаголы в нужном времени в сложноподчиненных предложениях, — она, продиктовав нам письменное задание и медленно пройдя по рядам, чтобы проследить за ходом работы, — остановилась рядом с моей партой и, немного помедлив, вполголоса (чтобы не мешать другим) обратилась ко мне по-польски, что случалось крайне редко:

— Принеси мне из кабинета лекцию Concordance des temps [160] . Она лежит на письменном столе. Посередине.

Удивленный и растерянный, я, не веря своим ушам, встал и пошел к дверям.

— La cl'e [161] , — услышал я за спиной остановивший меня голос и обернулся.

На двух пальцах протянутой в мою сторону правой руки она держала круглый алюминиевый «номерок», на котором висел ключ от английского замка директорского кабинета.

Когда я брал у нее ключ, мой взгляд невольно остановился на ее лице и встретился с ее взглядом, и, казалось, она только этого и ждала. Мадам смотрела мне в глаза внимательно, испытующе, загадочно. Я кивнул глуповато головой, будто подтвердил что-то или извинился, и быстро вышел из класса.

«Что случилось? Что это может быть? — лихорадочно размышлял я, скорым шагом минуя вымершие коридоры и сбегая по лестницам. — Ничего особенного? То есть только то, чем и может быть подобная услуга? Или, все же, здесь что-то другое? Какая-то игра? Ответ на примирение?» Я терялся в догадках. А тем временем уже оказался перед дверями кабинета.