Весь этот набор забав сопровождал необычайно богатый фольклор, в основном языковой, складывавшийся из странных словечек, сокращений и кличек, а также из десятков анекдотов об учениках, учителях и разных случаях из школьной жизни. Анекдоты и жаргонные словечки повторялись по многу раз, но не надоедали, превращаясь в своеобразную игру для посвященных, и продолжали смешить до упаду.

Самой популярной оставалась история о разлитом ликере следующего содержания:

В один прекрасный день Бысь, известный дебошир и драчун, принес в школу две бутылки этого сладкого напитка, чтобы после уроков распить в компании своих корешей. Бутылки он спрятал в портфель и, войдя в класс, собирался сразу же поставить их в свой шкафчик, который закрывался на задвижку. Но, к великому сожалению, он не успел этого сделать, так как ударился портфелем о парту и разбил обе бутылки. Поняв, что случилось, он за минуту до прихода учителя бросился с портфелем в сортир, а за ним последовали два его ближайших кореша, которые не захотели бросить товарища в беде. Когда эта троица открыла портфель, их глазам предстало зрелище, поистине апокалиптическое: почти до половины портфель был залит густой желтой жидкостью, а тетради и учебники, а также остальные школьные принадлежности погрузились в эту купель по пояс, если не по шейку. Началась драматическая спасательная операция. Бысь осторожно, двумя пальцами, доставал из желтой пучины очередную жертву наводнения, поднимал ее повыше и движением головы давал знак товарищам, чтобы они подставляли рот под стекающую струйку яичного нектара или ловили ртом его методично падающие тяжелые капли. Когда наконец все до последней капли они выжали и высосали из школьных принадлежностей и достали стекла от разбитых бутылок, началась поминальная тризна. Портфель с остатками ликера (что составляло не менее трех четвертей литра) — как переходящая чаша или кавалерийский сапог, наполненный шампанским, — пошел по кругу, и собутыльники или, лучше сказать, сопортфельники передавали его друг другу, пока не осушили до дна.

Результаты этой героической акции, продиктованной отчаянием, не заставили себя долго ждать. Учитывая время (между восемью и девятью утра) и тот факт, что друзья не закусывали, принятая ими доза оказалась просто убийственной. Первым пал жертвой «послеоперационных» осложнений худой, как щепка, Казя, самый маленький. Его начало тошнить уже на втором уроке. Бледный, как труп, с вытаращенными от страха глазами, он внезапно выбежал из класса, зажимая ладонью рот, и долго не возвращался. Встревоженный учитель послал, наконец, кого-то из учеников выяснить, в чем дело. Гонец скоро вернулся и принес трагическую весть, что Казя в полубессознательном состоянии лежит рядом с унитазом и блюет… желчью; у него, наверное, воспаление аппендикса или даже заворот кишок. Послали за врачом, но врач еще в школу не пришел, и несчастного Казю отправили домой.

Тем временем на четвертом уроке болезнь подкралась ко второму из спасателей, строптивому Зеньке, парню отчаянному и нахальному, от которого учителям частенько доставалось. Однако на этот раз, как бы вопреки своему обыкновению (наверное, по причине слабости), он вел себя очень культурно. Поднял руку и вежливо объяснил, что плохо себя чувствует, в связи с чем должен немедленно отправиться в туалет. Учительница биологии, женщина суровая и ядовитая, за что прозвали ее Осой или Змеей, уже, разумеется, знала о происшествии с Казей и решила, что Зенек над ней просто издевается, а потому в туалет его не отпустила. Мало того, как бы в отместку за попытку обмануть ее, она вызвала его к доске. Зенька какое-то время героически боролся со своим организмом, но тот, в конце концов, его одолел, и он как стоял, так и пустил на пол страшную струю, забрызгав темно-синий костюм учительницы. Класс разразился хохотом, Змея, однако, сохранила хладнокровие и со свойственной для нее, как для естествоиспытателя, методичностью обтерла костюм платочком и проверила его на запах.

— Ага, так вот какой желчью рвало Фанфару! — Такая фамилия была у Кази. — Теперь все ясно! В этом классе с утра употребляют алкоголь. Ну-ну, даром вам это не пройдет! А теперь: бегом за тряпкой и все мне здесь вымыть!

До конца дня героически продержался только Бысь. Однако его героизм был сильно преувеличен. Он заметно осоловел, бродил по коридорам бледный, как привидение, и получил пять двоек по всем предметам из-за того, что у него не оказалось ни тетрадей, ни учебников, а объяснить их отсутствие он никак не мог.

В другой забавной истории, которую часто вспоминали как образец благородства, повествовалось о том, как Фонфель, детина с последней парты, отличавшийся на удивление зычным голосом и здоровенным прибором (что служило поводом для бесконечных шуток и смелых гипотез), спас однажды курильщиков, собравшихся в сортире, от неминуемого разоблачения, хотя сам и не курил.

Курение среди учащихся было, разумеется, категорически запрещено и сурово каралось. Курильщиков ждала нелегкая жизнь. В поисках сигарет у них выворачивали карманы, проверяли на запах табака их дыхание, обнюхивали одежду и искали следы никотина на пальцах. Несчастные вынуждены были прибегать к различным, иногда очень сложным приемам, чтобы скрыть свой порок. Жить им приходилось в вечном страхе и постоянном напряжении. Они из принципа курили на каждой перемене, но только на большой им удавалось предаваться этому занятию в сравнительно спокойной обстановке и не без приятности, потому что в это время учителя были заняты вторым завтраком и не проверяли туалеты. Но время от времени и на большой перемене случались облавы. Бдительность курильщиков тогда притуплялась, и их ловили тепленькими прямо на месте преступления. А это влекло за собой самые ужасные последствия: конфискацию сигарет и тройку по поведению, после которой оставался только шаг до исключения из школы.

Учителя выходили на охоту за курильщиками поодиночке или группами. Несравненно более опасными были охотники-одиночки. Шел такой по коридору и, будто он ни сном ни духом, делал вид, что занят своими мыслями или дружеской беседой с одним из своих подопечных, но, поравнявшись с туалетом, он внезапно открывал двери и, ворвавшись вовнутрь, отлавливал нарушителей одного за другим, как зайцев. И не было от него спасения. Если только, пожалуй, в кабинку не спрятаться.

И вот в тот памятный день курильщиков подстерегала именно такая опасность. Кто же был тот одинокий охотник, который их выследил? Кто появился в сортире, как статуя легендарного Командора? Тот, кого никто не ждал. Тщедушная, невзрачная учительница рисования, сгорающая от стыда, что ей пришлось оказаться в столь неприличной ситуации. Наверняка она предприняла эту проверку не по собственной инициативе, а выполняя чье-то распоряжение.

В сортире поднимались клубы дыма, как в котельной, и шла оживленная дискуссия, как лучше затягиваться: через нос или традиционно — ртом. И тут кто-то, стоявший ближе к дверям, подал сигнал тревоги: «Атас! Облава! Тикаем кто куда!» Курильщики бросились к кабинкам, чтобы побросать в унитазы недокуренные сигареты, но они, как назло, были заняты, и от улик избавиться не удалось. Кто-то в отчаянии попытался открыть окно, но было уже слишком поздно.

И вот тогда Фонфель (а ведь он не курил) поспешил на выручку в лихой, «гусарской» манере. Разобравшись, кто входит в туалет, он мгновенно извлек свой чудовищный орган и твердым шагом опытного эксгибициониста двинулся навстречу вражьей силе, делая вид, что направляется к писсуару. Из-за клубов дыма послышался короткий испуганный вопль, а вслед ему раздался глубокий, раскатистый бас Фонфеля: «Ох, прошу прощения, пани учительница, но вы ошиблись, здесь, извините, мужской туалет».

Враг отступил, растеряв свои трофеи, и мы с облегчением вздохнули, после чего долго с благодарностью жали Фонфелю руку и хлопали его по могучей спине.

«Кропилом ей наподдал!» — так вкратце комментировали эту историю.

И еще одна история, о которой стоит упомянуть. Бессмертная первая фраза из сочинения Рожека Гольтца о тяжелой доле крепостного крестьянства на основе новеллы «Антек» Болеслава Пруса.

Рожек Гольтц (официально его звали Роджер) был весьма необычным юношей. Скрытный и независимый, он сам выбирал, что ему делать, ни с кем не шел на сближение, а свои мысли выражал очень странным образом. Его считали философом, потому что он задавал учителям оригинальные и далеко не глупые вопросы, которые часто загоняли их в глухой тупик. Он отличался крайним рационализмом: во всем хотел доискаться до первопричины и определить ее конечные последствия, доходя нередко в своих рассуждениях до полного абсурда. За свое умничанье, нередко смахивающее на насмешку, он давно бы получил по ушам, если бы не его способности к точным наукам. Он прекрасно разбирался в физике и химии, а математику знал на уровне университетского курса. И вообще знания его выходили далеко за рамки школьной программы. Он прочел массу научно-популярных книг по естествознанию, истории и медицине.