На лице Мадам появилась легкая улыбка.

— Je ne suis pas au courant [171] , — заметила она, прервав его.

— La presse en a parl'e [172] , — шепотом подсказал я, указывая пальцем на фразу в «списке диалогов», с которой он должен продолжать сцену.

— La presse en a parle, — без запинки повторил он и продолжал, следуя указаниям моего пальца. — Кроме того, посещение выставки под руководством Мадам для нас дополнительный стимул. Ведь вы, разумеется, знаете творчество Пикассо и могли бы нам что-то commenter… expliquer… [173]

— Moi? — она снова перебила его на полуслове. — Почему ты решил, что я знаю творчество Пикассо?

— Потому что это часть французской культуры, — понес отсебятину Мефисто.

— Ну и что? — пожала она плечами.

Я поспешил ему на помощь.

— Vous ^etes pour nous non seulement… [174] — начал я ему диктовать шепотом.

— Vous ^etes pour nous non seulement… — громко повторил Мефисто.

— la lectrice de francais… [175]

— … la lectrice de francais…

— mais aussi not re ma^itresse… [176]

— …mais aussi not re ma^itresse…

— de culture et de vie [177] .

— … de culture et de vie.

Она удостоила его коротким смехом.

— J'ai grand plaisir `a l'entendre [178] , — сыграла она (очень убедительно) маленький эпизод с придворными реверансами в стиле рококо, — хотя я была бы просто счастлива, если бы это звучало не так смешно.

— Что же в этом смешного? — очень удивился Мефисто.

— Passons [179] , — покачала она головой.

— Так как же с выставкой… — я опять принялся подсказывать.

— Так как же с выставкой? Мы можем рассчитывать, что пойдем туда с вами? — исправно повторил Мефисто.

— Allez-y dimanche [180] , — резко бросила она.

— В воскресенье? — опешил Мефисто.

— Вам удалось попасть туда в воскресенье? — подсказал я ему недоверчивые интонации.

— Вам удалось попасть туда в воскресенье? — громко повторил Мефисто.

— Cа n'a pas d'importance [181] .

— А когда вы туда ходили? — снова прошептал я сквозь зубы.

— Когда вы там были? — вежливо спросил Мефисто.

— Je n'y suis pas all'ee [182] ? — ответила она спокойно.

— Pas al'eee? — теперь уже растерялся я.

— Pas all'ee? — послушно повторил он.

— Non. Pas encore [183] , — добавила она и сменила тему разговора.

То, что она откажет нам в нашей просьбе, даже всерьез рассматривать ее не будет, было очевидно и не вызывало у меня никаких сомнений. Но что она станет отрицать факты — свое посещение на глазах у свидетелей выставки в «Захенте» — этого, по крайней мере в такой форме, я не ожидал. Теперь, когда это случилось и я после минутного размышления пришел к выводу, что, в сущности, она выбрала наиболее эффективную защиту (разве был другой, более простой способ избежать вопросов на неудобную тему?), я почувствовал некоторое удовлетворение от ее лжи. С какой бы целью она ни лгала, это давало мне преимущество и, кроме того, стимулировало игру воображения:

Обманывает, говорит неправду, — будто боится разоблачения. Отрицает неопровержимый факт, что была на выставке, словно речь идет вовсе не о выставке, а о тайной сходке и под прикрытием этого безобидного мероприятия происходит нечто совершенно другое — не осмотр произведений искусства, а что-то постыдное, тайное — страсть? свидание с любовником? (Совершенно как у Пруста!) Да в любом случае, разве разглядывать эти картины, пусть открыто, на глазах у всех, не значит предаваться в чем-то позорному… интимному… подозрительному занятию? Разве, разглядывая эти сценки, допуская их внутрь себя, она не предавала Одежды, а значит, и меня, которого — Одеждами соблазняла? Ведь часто только взглядом совершается предательство.

Эта мысленная игра в Марселя и Альбертину или в Сванна и Одетту — в кого-то, охваченного ревнивой страстью и желанием узнать правду о коварной любовнице, — возбуждала и затягивала, как водоворот. Постепенно, незаметно она обретала самодостаточность, утрачивала признаки фантастичности, перетекала в реальность. Я заметил, что всерьез уже не отношусь к запланированной игре на нейтральном поле, она мне даже не очень нужна. Более того: я бы предпочел, чтобы она вообще не состоялась! Зато теперь меня все больше увлекала охотничья страсть, жажда преследования и выслеживания, наблюдения из укрытия. Это превратилось в потребность, подобно влечению к наркотику, который только раз попробовал.