— Ну, на кабаки, рыжая образина, ты не рассчитывай.

— А почему так?

— Потому пьянствовать тебе не дам.

— Ты-то, ваше благородие, мне пьянствовать не дашь? — нахально спросил Петруха у Цыганова.

— Хоть бы я!

— Ну, барин, это ты оставь, на тебя я не посмотрю.

— Силою заставлю! — крикнул на рыжего молодой человек.

— Ну, барин, не ври, я сильнее тебя!

— А вот этого гостинца хочешь? — Николай быстро вынул из дорожной сумки небольшой двуствольный пистолет.

— Ох, барин, не пугай — этой штуки я боюсь! — присмирев, покорным голосом проговорил Петруха.

— Ну, то-то же! Смотри! До тех пор, пока мы не кончим дело, пьянствовать ни ты, ни Кузьма не будете! Сделаете мне дело, за которым я вас везу в княжескую усадьбу, тогда опейтесь, мне всё равно!

— Зачем опиваться! Мы только вдосталь винца на радостях отведаем, а опиваться зачем?

— Там уж вы как хотите, а до тех пор ни-ни!

— Да уж ладно, мол.

— Ты молчи, Петруха, потерпи. Недолго осталось — скоро приедем. Обделаем барину дельце — тогда и гулять станем, — вставил своё слово дотоле не принимавший участия в разговоре черномазый Кузьма.

Не доезжая несколько десятков вёрст до княжеской усадьбы Каменки, Николай Цыганов остановился на ночлег на постоялом дворе; он не хотел ночевать в избе — там было душно и жарко, а лёг спать в телеге. Рыжий Петруха и черномазый Кузьма расположились на сеновале.

Ночь была апрельская, светлая. Голубое, безоблачное небо усеяно было миллионами звёзд. На дворе светло, как днём. Не спалось что-то Николаю; ему наскучило лежать в телеге — он встал и пошёл к сеновалу; ему захотелось узнать, спят ли Петруха и Кузьма.

Кругом было тихо. Вот он у сеновала. Николай ясно слышит разговор двух оборванцев.

— Право бы, его ухлопать. Давай, Кузьма, чего зевать? — тихо говорит Петруха.

— А почём знаешь, есть ли у него деньги?

— Вона! Разве в дорогу едут без денег? Это не мы с тобой, — чай, сам знаешь, по сто целковых нам обещал, если устроим дела. Стало быть, деньги с ним.

Цыганов стал слушать внимательнее; он понял, что дело касается его.

— А как его ухлопаешь? А пистолет забыл? — возразил Петрухе черномазый Кузьма.

— Эх, Кузька, какой ты дурень, право! Чай, он спит. С дороги-то его пушкой не разбудишь.

— Гляди, Петруха, боязно!

— Ишь, чёрт! Ровно девка красная! Или отвык? — смеётся рыжебородый.

— От тебя, Петруха, не отстану.

— Вот и давно бы так! Чай, деньги-то станем поровну делить. Ну, думать нечего, пойдём прихлопнем его, оберём, коней отвяжем да верхом опять в Москву.

— А ну поймают!

— Вона! Ведь мы не пешком, не скоро изловишь, — лови ветра в поле!

Петруха заворочался, приготовляясь встать с сена. Но каково было их удивление и испуг, когда около них, как «по щучьему веленью», очутился Николай с двуствольным пистолетом в руках; лицо его было искажено гневом и злобою.

— Ни с места, дьявол, не то уложу! — крикнул он не своим голосом, прицеливаясь в Петруху.

— Помилуй, барин, за что ты убить нас хочешь? — испуганно отозвался рыжебородый.

— За то, разбойник, что убить меня собирался!

— Так ты слышал? Что же, мы только собирались.

— И убили бы, если бы я не услыхал ваш разговор!

— Это, барин, всё он, Петруха, — он меня уговаривал, — откровенно сознался черномазый Кузька.

— Убить я не убью, а созову сейчас народ, прикажу вас в цепи заковать и в город представить.

— Помилосердствуй, барин!

— Не погуби!

— Отпусти!

— Дай покаяться! — почти в один голос, чуть не плача, говорили оборванцы, стоя на коленях перед молодым человеком.

— Как вас помиловать! Прости вас — вы опять задумаете убить!

— Волоса с головы твоей не тронем!

— Волос-то, пожалуй, вы не тронете, а голову снесёте! — Николай не мог не улыбнуться, смотря на плаксивые рожи оборванцев.

— Возьми с нас клятву! — предложил Кузька.

— Что для вас, разбойников, клятва?

— Разве мы разбойники? — обиделся было Петруха.

— А кто же? Честные люди? На сонного с ножом идёте! Ну да чёрт с вами! На этот раз я вас прощаю, потому что вы мне нужны.

— По гроб твои слуги верные!

— Это вы-то, вы? — Цыганов расхохотался.

— Ну и барин ты! — проговорил Петруха.

— А что? — самодовольно спросил молодой человек.

— Орёл!

— А вы коршуны! Глядите, молодцы, пистолет всегда при мне! Я во всякое время успею размозжить вам головы! Ну, рассветает, спать теперь не время. Пора в путь. Пошли запрягать коней! — распорядился Цыганов, и не прошло часа, как из ворот постоялого двора выехала телега с нашими путниками.