— Неужто, дед, повезёшь?

— Знамо, повезу, а не брошу здесь на волю супостатов, вишь, скоро в Москву французы придут.

— Говорят. И я про то слышал.

— А где же дворовые-то? Что их не видать?

— Да, видишь, дед, никого нет.

— Как так?

— Да так. Наш дворецкий собрал всех дворовых, приказал запрячь с полсотни подвод; наложил на подводы княжеское добро и отправил всё в Каменки, туда и дворовых послал.

— Неужто ты один остался? — удивился старик.

— Петруха-сторож и я — только вдвоём остались. Нам дворецкий беречь и хранить княжий дом наказывал и добро, что здесь осталось.

— А лошади есть? На чём мне княжича в Каменки везти? — спросил Михеев.

— Оставил дворецкий двух лошадей, затем оставил, что лошади старые, — ответил дворник.

— А повозка или тарантас есть?

— Карета осталась большая, старая.

— И славно: я в карете-то княжича и повезу.

Михеев с помощью дворника и сторожа перенёс с телеги в комнаты князя Сергея, всё ещё находившегося в забытьи. Старый денщик умел искусно перевязывать раны и бинтовать, он забинтовал плечо князя, а на голову положил полотенце, намоченное в холодной воде. Князь открыл глаза и тихо спросил:

— Где я?

— Дома, князинька, дома, в Москве, — не помня себя от радости, что князь очнулся, ответил старик.

— Дома? А где же мать и отец?

— Княгиня и князь, чай, в Каменках живут.

— В Каменках! И мне бы туда хотелось.

— Повезу, князинька; завтра утром поедем в Каменки.

— Что же — вези.

— Покушать не хочешь ли? — заботливо спросил денщик у князя.

— Пить бы мне… чаю…

— Сейчас, князинька, сейчас.

Михеев заварил чаю, добыл из княжеского подвала крепкого рома, влил ром в чай и подал князю Сергею. Тот жадно отпил несколько глотков, румянец заиграл на побледневших щеках князя, ром подкрепил и немного восстановил era силы. Князь Сергей уснул и спал долго. Сон благотворно на него подействовал: проснувшись утром, он попросил есть, и Михеев приготовил ему куриного бульона.

Стали приготовляться к отъезду в Каменки. В карету положили пуховую перину и несколько подушек и на них раненого князя; Петруху-сторожа посадили на козлы вместо кучера, и карета выехала из ворот княжеского дома по совершенно опустелым улицам.

Москва оставлена. Москва отдана на произвол неприятелю. Москва в плену.

Престарелый главнокомандующий на генеральном совете в Филях своим властным голосом громко сказал:

— Властию, вручённою мне моим государем и отечеством, приказываю отступление!

Роковые слова произнесены. Первопрестольная Москва, сердце России, оставляется на произвол, покидается без боя, и священный Кремль, эта скрижаль истории, без кровавого боя отдаётся во власть врагам. Народ, солдаты, генералы и сам главнокомандующий Кутузов плакали, расставаясь с златоглавою Москвою.

— Москва потеряна, но спасена армия. Да, да, потеря Москвы спасёт Россию, — утешал себя старый вождь, проезжая на простых дрожках через Москву позади шедшей армии. Он видел и понимал косые взгляды, которые бросали на него солдаты и народ; он читал на их лицах упрёки:

— Эх, князь, князь-батюшка, мы надеялись на тебя, думали, не покинешь ты Москву-матушку, не дашь на расхищение злым ворогам, а ты…

«Москву отдал, спас Россию», — как бы в ответ им думает престарелый вождь.

Москва в руках Наполеона — он «торжественно» въезжает в древнюю столицу, у Дорогомиловской заставы встречают победителя депутаты, состоящие из французских и немецких булочников, сапожников, портных. Отрёпанные, с опухшими от водки лицами, они сполупьяну бормочут какое-то приветствие Наполеону.

— Гоните эту сволочь! — кричит Наполеон, взбешённый такой депутацией, его душит злоба, он нервно то наденет перчатку, то снимет.

— Где же депутация? Где Ростопчин, где комендант, где ключи от Кремля? — сердито спрашивает он своих приближённых. Те стоят понуря свои головы. — Что же вы молчите? Где депутация, где московские власти, наконец, где же народ?

— Власти все разъехались, народ тоже. Москва пуста, ваше величество, — осмелился кто-то ответить Наполеону.

— Проклятие! Эти северные медведи не понимают приличия… О, я научу их, они будут знать у меня приличие…

Наполеон вскочил на лошадь и быстро поехал по дороге к священному Кремлю.

Между тем старик Михеев, не подозревая, что французы уже вступили в Москву, не торопился ехать; он знал, что быстрая езда причинит боль князю, приказал Петрухе ехать шагом, и только что они выехали на Арбат, как им навстречу показалась блестящая свита Наполеона.

— Дядя, а дядя, глянь, ведь это хранцузы, — показывая кнутовищем на скакавших, робко проговорил Петруха.

— Ври! — сердито ответил Михеев.