И больше никто не кричал: «Оставь пианино в покое!». Впервые, маленькая Лиллиан играла открыто, чувствуя, как музыка оживает внутри неё, расправляет звенящие крылья, словно демон – инкуб – неожиданно давший ей эту свободу в безумье голодных огней.

 - Сыграй мне, Гэбриел…

 Сирены полицейских машин звучали всё ближе, сбивая мелодию скрипки. Опустив смычок, Инкуб вновь посмотрел на разбитое зеркало рядом с кроватью, усмехнувшись осколкам своего отражения (на разрывах щеки замечая пулевой шрам). Лиллиан заснула, успокоенная пением струн, и он, погрузившись в немую печаль, понимал: этот сон украдёт с её губ последние тайны дыхания. И, с музыкой вместе утихнув, скользнёт за черту.

 Он ушёл до прихода людей. Прощаясь, прыгнул с окна на одну из ближайших крыш. Там, стоя под вечным дождём, перед залом разбитых зеркал, он думал, что этот мир всё же не для него, решив, что не станет бежать от собственной смерти.

 Теряя контроль над собой, с трудом сочетая слова, Лиллиан лишь смогла прошептать склонившейся над ней в слезах Реми ван Хартен:

 - Шкатулка… под зеркалом… вложи её… в руки… мне.

 _________

 _________

 Плавучий дом на сутулом изгибе залива готов был отправиться вновь в свой случайный круиз. Он часто блуждал по извилистым талиям рек, собирая разбитые грёзы бродяг, потерявших себя в очертаниях нег искорёженной прозы. Беглец, как и все на борту, забылся во сне, запечатав двери наружу; рыдающий битым стеклом по ревущим полам.

 Его видели в разных местах, даже пытались войти, но не знали дороги – старый дом брал с собой только тех, кто не мог умереть, но свихнулся от вечности пыток. В бессознательном мире обшарпанных залов, среди пыли пустующих полок и виселиц бронзовых люстр, одиночки, сорвавшие жилы, находили искомый приют – тюрьму, куда бежали загнанные звери. "Их покорил Петербург…"

 Вглядываясь в трещины окон, пленённых обманчивой дымкой розовеющих стен, Гэбриел Ластморт провожал навсегда зверя, так несчастно погубившего Лиллиан. Тот, невидящим взором, заполненным яростной пылью, молил исступленье покинуть, прикончить его. Но призраки дома лишь забавлялись золотистыми прядями мокрых волос, завивая на щепки под рокот чечёточной рати.

 "Лоран де Лиз, не знавший отчужденья и отказа, привыкший к блестящему взгляду, вожделеющему, завлекающему в постель – шкатулку покорённых сердец. Нарцисс, коллекционирующий почитание… Не думал ты, что способен любить. Не готов был делить Её с тем, кто Ей дорог."

 Инкуб отвернулся. Спрятав руки в карманы плаща, направился прочь, покидая слепые причалы. Ветхий дом, накренившись телом, недовольно тряхнул сединой… но напрасно ждал, угрюмо скрежеща кастаньетами пальцев. Тёмный силуэт званого, но своенравного гостя исчезал за беспутицей швов, отказавши небрежно вояжу заброшенной коды. А незрячий беглец, потускневший за трещинами – решётками окон – поник на борту.

 _________

 _________

 Вернувшись в мансарду, миновав дремавшего в обнимку с Гёссе Якоба, Наблюдатель налил в бокал виски, встречая закат у раскрытого настежь окна. Только сейчас, с рожденьем вечерних огней, Санкт-Петербург, насладившийся жертвами дня, отпускал грозовые тревоги, закручивал краны дождей, взбивал гипнотической костью перины туманов. Тихий, обманчивый, болезненно-вялый город белых ночей распускал свои крылья над зевающей, скользкой Невою; а на небе, удивительно ясном теперь, над клубящимся тленом проспектов едва заметно поправляла наряды Луна, расчётливо примеряя помады в зеркальном трюмо, желая предстать на виду в роковом променаде.

 Мягкий сумрак мрачнел, и в пятна гагата падали тени домов; фиалковый занавес неба улёгся в гранитовой урне марганцевым тленом; измождённые улицы нацепили янтарные шали… Наблюдатель внимал, снова слушая зов – петербургские стоны, рвущие шрамы придуманной людям реальности – признавая, что Городу сладок горчащий напиток чумы.

 Покачав головой, он коснулся бокалом окна, и звонкое эхо раскатилось по крышам, роняя осколки в прогалины между мостов… промолвив: «Инкуб, за тебя», - осушил терпкий маревный виски, пуская по тропам ноздрей обжигающий пар… и так и остался сидеть у окна, спустя долгие годы внезапно почувствовавший себя по-настоящему одиноким – одним, сочиняющим беды под волчьей луной.

 Чёрная кошка, скользнув на окно, тихо, прокравшись за сцену задумчивости, мягким, бархатным языком лизнула его руку, мурлыкнув довольно, пробуждая от самообмана морфийных камей. Глаза в глаза, обхватив страстно лапками шею Инкуба, она прошептала:

 - Ты не один. Иди ко мне. Я давно ждала тебя…

 И вместе они шагнули с обрыва смятения.

 За фасадом развенчанных храмов, подчиняя судьбу, два демона, похожих на человека и кошку, предавались пороку. И горящий миндальный ликёр тёк по венчикам розовых губ…