Это было невинное заблуждение, и я не стал с ним бороться. Когда какой-то незнакомец спросил меня, куда я еду, я сказал, что в Чикаго. Отчасти это было продиктовано моим суеверием: я боялся спугнуть удачу, с самого начала выдавая истинную цель моего путешествия. Кроме того, таким образом я не рисковал ошарашить словоохотливого соседа смешными названиями незнакомых мест (Тапачула, Манагуа, Богота) или разбудить его любопытство настолько, что пришлось бы грубо оборвать дальнейшие расспросы. В любом случае я все еще находился дома, среди знакомых мест: лабиринт городских кварталов, надменно пронзающие небо башни Бостонского университета, белые колонны Гарварда на другом берегу замерзшей Чарльз-ривер. Холодный воздух был необычайно прозрачен, и звонкий свисток тепловоза разносился далеко над водами залива Бек-Бей. Свистки американских поездов всегда будят во мне сладкую грусть: они как будто прощаются с вами.

На заснеженных улицах было совсем мало машин и еще меньше пешеходов: слишком холодно, чтобы выходить из дома. Предместья Бостона выглядели, как после эвакуации: людей нет, окна и двери наглухо закрыты, и пестрый от грязи снег погребает под собой мостовые с забытыми автомобилями. Мы миновали телевизионную станцию, выстроенную в стиле загородного особняка, обширный пруд с утками, военный склад с декоративными оборонительными башенками, выглядевшими столь же воинственно, как картонный замок из набора «Вырежи и склей». Я знал названия этих улиц и кварталов, я сам бывал здесь много раз, но, направляясь в такую неведомую даль, я разглядывал их с необычным вниманием, как важные вехи своего пути. У меня было такое чувство, будто я впервые уехал из дома и что меня ждет удача.

Осознав, как подробно я знаю эти места, я воспылал к ним особенной любовью и уже не так желал расставаться с ними ради встречи с неведомым. Этот мост, эта часовня, это поле. Нет, в удалении от дома не было ничего шокирующего — скорее, я чувствовал, как накапливается печаль при виде знакомых мест, мелькающих в окне и исчезающих, чтобы остаться в прошлом. Время вдруг стало зримым, и оно двигалось перед моими глазами вместе с движущимся пейзажем. Я имел возможность наблюдать, как мимо меня пролетает секунда за секундой по мере того, как поезд набирает ход, и его возраставшая скорость только усугубляла мою меланхолию.

Вот мы проезжаем Фрэмингхэм, где живут одиннадцать моих братьев и сестер. На склонах гор, покрытых чистым белым снегом (гораздо чище, чем в Бостоне), видны густые леса и отдельные небольшие домишки. Людей почти не видно, только неугомонная детвора катается на коньках По льду замерзшего пруда. Еще через минуту мы пересекли социальный барьер: вместо бревенчатых хижин показались большие особняки из белого, розового, зеленого или желтого кирпича с плавательными бассейнами, сейчас заполненными снегом. Наш состав «Лейк-Шор Лимитед» остановился на станции возле Мейн-стрит, где щекастый полицейский, чья физиономия на морозе побагровела, как дорогая салями, регулировал движение взмахами рук в огромных перчатках, похожих на медвежьи лапы.

Я отъехал совсем недалеко. Я все еще мог соскочить с поезда и просто вернуться в Медфорд на автобусе. Я отлично знал эти места и все же увидел здесь много нового: снег в пригороде лежал по-другому, да и имена на вывесках мелких магазинчиков успели поменяться: «Уолли», «Дейв», «Энджи», — и, конечно, множество новых звездно-полосатых флагов висело над заправочными станциями, супермаркетами и частными домами. А над всем этим, как крышка перечницы, реял купол церкви. Я не мог вспомнить, чтобы видел ее когда-то прежде, но, с другой стороны, я и не проезжал мимо нее, направляясь так далеко от дома. Именно удаленность конечной точки моего путешествия позволила мне уделить так много внимания привычным деталям. Однако обилие флагов меня озадачило: было ли это демонстрацией горячего патриотизма, или предупреждение иностранцам, или просто способ украсить улицы перед каким-то местным праздником? И зачем, например, на флагштоке в тесном дворике этого убогого дома тоже треплется государственный флаг пусть даже совсем маленький? Первое, что приходило на ум, — чрезмерное увлечение американской идеей, результат самых примитивных политических игр.

Снег стал бронзовым в лучах заходящего солнца, и теперь я увидел флаги с эмблемой большого мясокомбината и рекламный щит на трубе котельной: «Мясные полуфабрикаты Снайдера». И еще один, поменьше: «Упаковка». И точно так же, как ранее на оружейном складе с его декоративными башнями, я увидел церковь с декоративными контрфорсами и колокольней без колокола, а рядом с нею несколько строений с колоннами, служившими исключительно для украшения и не подпиравшими крышу, — ни дать ни взять пряничные домики. Архитектор даже не пытался придать им сколько-нибудь функциональный вид, отдавая дань повальному увлечению американцев всякими финтифлюшками, ставшими чуть ли не стилем в современной застройке.

На пустых пространствах между поселками и заводами, все дальше и дальше отстоящими один от другого, виднелись лесные заросли, в которых темные дубовые стволы казались суровыми проповедниками в черных рясах, застывшими в угрожающей позе. На подъезде к Спрингфилду ночь уже вовсю хозяйничала на голых холмах, и только поверхность снега в долинах еще отбрасывала фосфоресцирующие блики на темные воды речушек, покрытые рябью из-за быстрого течения. Вообще, как только мы выехали из Бостона, нам то и дело попадалась вода: застывшие озера и пруды, наполовину замерзшие ручьи и речушки с ледяными закрайками по берегам и неугомонной водой, чернильно-черной в сумеречном зимнем свете. Но вот солнце окончательно скрылось, и его отсвет поглотила тьма на горизонте, отчего еще ярче засияли окна домов вдоль дороги. На мгновение промелькнули заправочная станция и человек в больших рукавицах, стоявший возле колонки и следивший за движением нашего поезда.

Вскоре мы оказались в Спрингфилде. Я отлично помнил свой последний визит в этот город. Именно на этом вокзале я тогда сошел с поезда, чтобы на машине пересечь реку Коннектикут по длинному мосту и оказаться на 91-м шоссе, ведущем в Амхерст. Сегодня по берегам реки, как и повсюду, блестели толстые наледи, на дальнем берегу темнел замерзший лес, и все пространство пронизывал холодный ветер. Воспоминания о школе всегда были связаны для меня с лишениями и неудобствами, смутным страхом и томлением, сродни нищете и бедности. И мне действительно пришлось пережить тогда несколько неприятных моментов. Однако бесконечное движение поезда помогло обуздать эти призраки прошлого: не успел я вспомнить слишком много, не успел этот город с его рекой затянуть меня в какой-то определенный эпизод, как тепловоз дал свисток и с резким рывком увлек меня в блаженное забвение ночи. Мы мчались на запад, и снег приглушал перестук колес на стыках рельсов, пересекавших бескрайние леса Массачусетса. Но даже окружавшая нас тьма была мне знакома. Это не была чуждая, удушающая темнота сельской глубинки где-то на другом краю земли. Это была та темнота, что манит и дразнит путешественников. Это был совершенно обычный вечер для этой местности в это время года, и я знал в лицо всех призраков, населявших эту тьму. Это была домашняя, уютная темнота.