— Вот это да, просто фантастика! — сказал Джордж. — А кто делает костюмы?

— Кого бы вы порекомендовали?

— Эдит Хед, но она умерла, так же, как и все, кого я знал.

— Подумайте еще.

— Есть одна девушка, — сказал Джордж. — Она живет неподалеку от меня, и она как раз ищет работу. Она молода, но, по-моему мнению, очень талантлива.

— Попросите ее сделать для меня несколько эскизов и позвоните Маргот, чтобы она назначила встречу. Как ее зовут?

— Дженифер Фокс — Дженни. Я скажу ей и сам поработаю с ней над эскизами. — Джордж улыбнулся. — Вы знаете, какая сцена в книге понравилась мне больше всего?

— Какая?

— Там, где доктор поет для молодой женщины. «Все мое сердце принадлежит тебе».

— Да, это замечательная сцена. Хотя из фильма нам ее придется убрать. Сомневаюсь, что Боб Харт ее вытянет.

— А почему бы и нет? Петь ему не придется — для этого вы можете нанять дублера, — а сыграть он сумеет, и неплохо.

— Я думаю, что эта сцена может быть слишком резким контрастом по сравнению с его прежними образами в кино.

— Очень жаль. Я люблю Легара.

— Кого?

— Легара. Франца Легара.

Майкл покопался в памяти.

— Опера? — наконец отважился спросить он.

— Оперетта, — сказал Джордж. — Он написал «Все мое сердце принадлежит тебе».

— А-а, — сказал Майкл. Он пока не понимал, о чем идет речь.

— Вы ее когда-нибудь слышали?

— Кажется, да, — солгал Майкл.

— Вы не уделите мне еще десять минут?

— Конечно, Джордж! — Майкл не мог понять, куда он клонит.

Джордж быстро вышел из комнаты, поднял трубку телефона Маргот и набрал номер. Пятью минутами позже появились два рабочих, которые притащили роскошное пианино и поставили его в углу кабинета Рэндольфа, потом в комнату вошли два пожилых мужчины. Один из них нес ноты.

— Пожалуйста, — сказал Джордж, указывая Майклу на диван, — садитесь.

Майкл сел.

— Мистер Винсент, — голос Джорджа звучал торжественно, — позвольте вам представить Антона Грубера и Германа Гехта.

— Здравствуйте, — сказал Майкл. Потом он вспомнил, кто такой Грубер. Этот человек написал музыку к десяткам фильмов в тридцатых — сороковых годах. О Гехте Майкл ничего не слышал.

Антон Грубер сел за пианино и сыграл мелодичное вступление, затем Герман Гехт, встав в позу артиста на сцене и сложив руки за спиной, начал петь.

Майкл прежде никогда не слышал этой музыки. Конечно, она звучала старомодно, но мелодия была чудесной. Старый артист пел немного надтреснутым баритоном, однако с таким чувством, что, когда он закончил и музыка смолкла, у Майкла стоял комок в горле. Он встал и громко зааплодировал.

— Господа, это было просто замечательно. Никогда не слышал ничего лучше.

— Я так и подумал, что вам понравится, — сказал Джордж. — Теперь вы понимаете, как важна эта сцена, доктор наконец в песне, пусть немецкой, выражает свои чувства к девушке, а прежде он о них и словом обмолвиться боялся.

— Вы правы, Джордж, — сказал Майкл. — Это может стать эмоционально самой сильной сценой в картине. Будет просто отлично, если только я уговорю Боба это сделать.

— Но ведь он актер, не так ли? — спросил Джордж. — Все актеры бездарны. Он никогда так не сыграет эту сцену, даже если он не будет петь. Здесь Герман сможет его продублировать.

— Это может сработать, — сказал Майкл. «Еще как сработает», — подумал он, зрители будут растроганы до слез, как это только что произошло с ним самим.

Эта чудесная сцена могла бы быть сыграна лучшим актером в картине, которую он не сможет сделать, если не получит прав на роман. В ушах его снова зазвучал смех Дэниела Дж. Мориарти.

Майкл медленно подъехал в своем «порше» по бульвару Сансет к отелю «Бель-эр». Сзади сидела Ванесса, разглядывая свое отражение в зеркальце.

— Скажи мне еще раз, что это за парень, — попросила она.

— Его зовут Томми Провенсано, — сказал Майкл. — Я знаю его с детства, мы вместе росли в Нью-Йорке.