Он еще пытался рассмотреть ее сквозь слепящее свечение расплавляемого, кипящего железа, но увидел лишь ладони, которые пленница протягивала к свету.

– Странный огонь, – задумчиво произнесла она. – Даже рук не согреть…

Сколот отгреб от стены сухие листья и старый малинник – металл лился на землю.

– Потому что лучистое тепло поглощается сталью.

– Но запах очень знакомый! Как в весеннем лесу после первой грозы…

– Это выделяются инертный кислород и озон, – между делом объяснил он. – А мне казалось, Валькирии обладают абсолютной волей и властью. И их невозможно пленить, например заточить в темницу…

– Но я Дева, – отозвалась она, видимо зачарованно взирая на струящееся железо. – И стану Валькирией, когда отыщу своего избранника. А сестры вручат мне меч… Если прежде не отрежут космы.

Железная крестовина в оконце истаяла, словно воск, и стекла на землю, возле стены флигеля. Сколот погасил недогоревшее зерно солариса, бережно спрятал в капсулу.

– Погоди, пусть остынет, – предупредил он. – Иначе загорится одежда.

От красной лепешки на холодной земле вспыхнула былинка сухого малинника – он затоптал огонь ботинком. И в следующий миг пожалел, что сделал это: после яркого света ночь показалась и вовсе непроглядной, даже своих рук не видно. К тому же вновь пошел дождь.

А пленница тем временем и впрямь как ящерица стремительно выскользнула из освобожденного оконного проема, и Сколот смог различить лишь очертания ее фигуры и насыщенную драгоценную зелень светящихся глаз. Одежда на ней дымилась, пахло жженой тряпкой, но она не обращала внимания – проворно вскочила на ноги.

Видимо, космы были убраны под тугую повязку, охватывающую голову до бровей. Он потянулся руками, чтобы сбить с ее плеча тлеющий огонь, но Дева уже оказалась за спиной.

– Ты горишь!

– Дождик потушит.

– Постой! – вспомнил он. – Я же хотел тебе спеть!

– Мы еще встретимся, – торопливо пообещала она. – Я скоро приду к тебе, Сколот! И наслушаюсь твоих песен… А сейчас мне пора!

Через мгновение ее неясный профиль растворился в темном парке и осталась лишь мерцающая точка – тлеющее пятно на плече. Секундой позже и оно погасло…

Сколот машинально сделал несколько шагов за ней, волоча гитару, и услышал шепот из темноты:

– А если не приду – значит, меня лишили не только волос…

– Как тебя зовут? Скажи имя!

– Я снова Белая Ящерица!..

На рассвете Сколота застигли на месте преступления, возле подвального окна флигеля, и он даже не подумал скрываться или как-то отвести от себя подозрения. Он сидел на земле, привалясь спиной к стене, счастливый, бесшабашный и блаженный, теребил гитарные струны и улыбался.

– Говорила тебе, сударь, не балуй с огнем. – Валга позвенела у него над ухом связкой ключей.

Сколот встал перед престарелой Дарой из уважения, но и не собирался отвечать – стоял и улыбался.

– Перед государем отчитаешься! – пригрозила ключница и ушла.

Он поднялся в свою каморку на чердаке и, совершенно не ощущая холода, сначала растянулся на музейном скрипучем диванчике, но уснуть не смог. В груди и голове, словно расплавленный металл, переливался поток обжигающего, бездумного восторга, требующего формы, воплощения, и тогда, спохватившись, он снова взялся за гитару.

Это был подарок Авеги, который приносил ему Соль с реки Ганга. Знающий Пути уверял, что гитара настоящая, сделанная потомственными индийскими мастерами. Сколот никогда в этом не сомневался, пока однажды, любуясь инструментом, не обнаружил внутри крохотный лейбл на английском – «Made in China». И все равно гитара звучала сильно, сочно, а самое главное – почти не расстраивалась от перепадов температуры, долгой переноски и не совсем бережного обращения, что было важно для всякого странствующего менестреля. Однако особым, можно сказать, чудесным качеством подарка Авеги Сколот считал его иное свойство: звучание, ритм, мелодия, а потом и слова возникали сами собой, в зависимости от состояния духа. Он не писал песен, как это обыкновенно делают композиторы; он начинал просто трогать струны, играть, отпустив воображение на волю, и все рождалось само собой, ибо материя звука, как и всякая иная, обретала гармонию в соитии с чувствами. Потому иногда он не мог повторить того, что пел еще недавно, и это лишало его творчество всякого профессионализма.

Появление Белой Ящерицы, отпущенной на волю, сейчас неожиданным образом перевоплотилось в балладу, но об одиноком волке, поскольку он испытывал страстное, неуемное желание, не дожидаясь ничего, броситься на ее розыски. Сколот так и не смог рассмотреть лица Девы, не знал настоящего имени, однако и это сейчас казалось не важным; он был уверен, что узнает пленницу, как только увидит пригрезившиеся изумрудные глаза ящерицы или коснется ладони, ибо рука раз и навсегда затвердила в памяти ее прикосновение. Он пел и почти физически чувствовал, как оборачивается этим самым волком-одиночкой, который рыщет по земле в поисках волчицы.

Потом внезапно услышал скрип шагов на лестнице, резко оборвал песню и накрыл струны ладонью.

– Ступай к государю! – беззлобно заворчала старуха. – И мой тебе совет – не противься. Принимай урок как подобает… А то взяли моду перечить!

Валга последила, как он заталкивает гитару в чехол, одновременно служивший еще и дорожной сумкой, и вдруг оживилась:

– Ты в музыке, должно быть, понимаешь, сударь. А часы исправить можешь?

– Часы не могу, – отозвался Сколот.

– Там музыка не играет. Бой надо поправить! В зале времени одни часы есть, старинные. Давно молчат, никто не знает почему.